Ключевая в эпоху смуты должность доставила Витте больше всего хлопот. Сначала он видел на ней князя Урусова, бывшего бессарабского губернатора, популярного среди либералов. Но быстро понял, что у того нет полицейской опытности, а куда же без нее в такой обстановке? Другие кандидатуры были еще хуже. Трепов призывал графа самому сесть в это кресло, оставаясь премьером. Еще два года назад Витте самонадеянно лез в МВД, из-за чего окончательно рассорился с Плеве. Теперь, когда кругом бунтовали, он не решился лично возглавить репрессивный аппарат. Ему нужен был помощник-громоотвод, да еще с опытом. А такой человек был только один — Петр Николаевич Дурново.
Витте опасался Дурново и попробовал опорочить его в глазах государя. Так похлопотал за него, что царь отказал Дурново в министерской должности. Тот разгадал нечистую игру лукавого премьера и был взбешен. Состоялся секретный и очень нервный разговор, в ходе которого Петр Николаевич показал Сергею Юльевичу некие письма. Те самые, что были в портфеле у Плеве, когда тот ехал к царю на Высочайший доклад, но так и не доехал…
В результате Дурново получил назначение, но не министром внутренних дел, а только управляющим министерством. На ходатайстве Витте царь написал: «Хорошо, только ненадолго». Пусть-де потушит пожар, а там свободен…
Узнав о назначении, все представители общественности дружно отказались входить в кабинет Витте. Это выглядело как принципиальность. На самом деле либералы воспринимали графа как калифа на час. И рассчитывали прийти к власти через Государственную думу. Витте был крайне разочарован. Он впервые понял, что мира с «прогрессивной общественностью» не получится и помощи от нее не дождешься. А ее вожди будут похлеще самодержавных бюрократов.
Правительство еще не собралось в полном составе, как подверглось первому испытанию. 26 октября в Кронштадте началось вооруженное восстание…
Лыков сидел в кресле у себя на Стремянной и листал газеты. Война закончилась, а люди продолжали от нее страдать. Подъесаул Первого Нерчинского полка Забайкальского казачьего войска персидский принц Самед-Мирза до сих пор лечится от контузии. Кой черт дернул персиянца пойти в казаки? А вот печальная новость из Киева. Там скончался после тяжелого ранения штабс-капитан Третьего Восточно-Сибирского саперного батальона Карпов. Два месяца врачи пытались спасти ему жизнь, но безуспешно. Офицер умер на руках у любящей жены. Когда он испустил последний вздох, молодая женщина в отчаянии вышла в соседнюю комнату, взяла мужнин револьвер и застрелилась…
Вдруг в коридоре тренькнул телефон. Сыщик подошел, снял трубку. Сквозь помехи послышался голос Кольки-куна:
— Алексей Николаич, здорово. Узнал?
— Узнал. Ты, надеюсь, из Америки телефонируешь?
— Нет, из Кронштадта.
У Лыкова тут же стало тягостно на душе.
— Чего молчишь? — встревожился на том конце атаман.
— Перевариваю твой ответ, Николай Егорыч. Скажи сразу, чего ты от меня хочешь?
— Тут Зота ранило…
Сыщику стало еще хуже. Деревянным голосом он спросил:
— Тяжело?
— Тяжело. Если его не вывезти сейчас, то он того… Кончится.
Лыков задумался.
— Эй! — опять захрипело в трубке. — Что скажешь? Мне больше попросить некого…
— А как я туда попаду? — разозлился коллежский советник. — Никого не пускают в Кронштадт! А завтра его вообще объявят на военном положении.
— Даже с твоей книжкой не пустят?
— Нет. Я из полиции, а там заправляют военные.
Колька долго молчал, потом сказал:
— Значит, мальчишке умирать…
— Стой! — Лыков испугался, что атаман сейчас повесит трубку. — Я попробую. Вы где?
— На Розовой улице, угловой дом.
— Я попробую.
И сыщик повесил трубку.
Он уже знал по службе, что произошло на острове Котлин. Там тупоумное военное начальство своими руками соорудило вулкан. Все лето в Кронштадт присылали из Петербурга и Либавы беспокойных матросов. Но этого дуракам в погонах показалось мало. И они разместили в казармах еще и старослужащих солдат крепостной артиллерии из Варшавского и Одесского военных округов. Тех задерживали с демобилизацией, хотя война уже кончилась, и пушкари стали бунтовать. Однако огромная взрывоопасная масса не насторожила власти. Когда 21 октября была объявлена частичная амнистия, сто сорок политически неблагонадежных матросов с петербургских морских гауптвахт были переведены все в тот же Кронштадт. В результате на небольшом пространстве скопилось несколько тысяч недовольных. Нужна была только искра, чтобы разжечь пожар.
С 24 октября в городе начались нескончаемые митинги. Матросы выдвинули требования к начальству. Среди них были такие: сократить срок службы, платить жалование не меньше шести рублей в месяц и перестать кормить людей из бачков на десять человек, а наливать каждому в свою посуду… Одно из требований звучало буквально так: «Беспрепятственная доставка вина, так как матросы не дети, опекаемые родителями».
