Пью в компании Чехова. Поставил перед собой его фотографию и – как сейчас говорит молодежь – читаю классика. Открою секрет, чем он мне нравится. Он тоже любил баб. С 13 лет в бордели хаживал. Но не ради разврата. И я блуд не особо уважаю. Я просто не создан для семейной жизни. Есть у нас и один общий факт в биографии. Чехов был родителями брошен, будучи подростком. А это, знаете ли, много о чем говорит. Считается, что совесть – это то, что вам внушала мать до шестилетнего возраста. А если мамы не было?
Чехов с сорок лет всё-таки женился. Но потом, по-моему, жалел. Хотя, вроде, и любил Книппер. Жили-то на расстоянии. Он в Ялте, она в Москве. Она – здоровая, он – больной
Почему я не женился? Не мог ни в кого влюбиться. А жить без любви Чехов очень не советовал. К тому же с годами всё больше тянуло на молоденьких. И тут подвернулся Гультяев со своим агентством. Чехов был инспектором актрис, я – инспектор морковок.
Я бы и без любви женился. Но боялся быть плохим отцом. Я равнодушен к детям. Допускаю, что я смог бы полюбить их, если бы они появились. Но они не появлялись. Ни одна из моих женщин даже не пыталась поймать меня на этот крючок. И вот, оказывается, я – отец.
Я рад появлению Клавы: устал от одиночества. Чехов хоть с мамой и сестрой жил, а я всё время один. Особенно тяжело есть в одиночку.
Друзья сначала мне завидовали, а их жёны – ненавидели. Надежды многих из них я не оправдал. «Не желай жены ближнего своего» – это я соблюдал. В конце концов жёны отвернули от меня друзей.
Хотя отчасти виновата не моя холостяцкая жизнь, а характер. У меня не получаются теплые отношения с людьми. А мою холодность принимают за высокомерность. Люди не понимают, что это всего лишь защитная дистанция. Но в этом есть свой плюс. Если верить психологам, поскольку я держусь только за себя, я не очень дорожу своей жизнью. Мне будет легче, чем другим, умирать.
Поэтому я не очень убивался, когда потерял столько денег.
Люди в основном испытывают разные желания, а я ставил перед собой цель – стать долларовым миллионером. Но как только добился своего, стало скучно.
А сейчас я переживаю только о том, как бы Клаву не лишили этих проклятых денег. Вот этот может быть удар…
Кто-то позвонил. Опрокидываю ещё стопарик, иду открывать. Только бы не Гультяев. Всё чаще подумываю, не грохнуть ли мне его. Как же я этих уродов ненавижу!
Это Анна. Теперь мы, можно сказать, снова близкие люди.
– Поехали к Наташке, – говорит Анна.
Мы сидим у Галахова в студии. На столе остатки закусок и бутылки, одна пустая, другая початая. Мы обсуждали с Андреем, что делать дальше, как помочь Ване и Клаве. И тут пришёл Пряхин. Позвонил с поста в вестибюле и поставил перед фактом, что он уже здесь.
Он как бы даже обрадовался, увидев меня. Объявил, что у него для меня есть сюрприз. А потом предложил выпить. Галахов, подмигнув мне, согласился.
И вот выпито немало, а сюрприза всё нет. И до сих пор неясно, с чем пришел Пряхин. И чего ради так себя ведёт: тыкает, втягивает в пьяный разговор.
– Вот, ты профессор, скажи мне: люди – быдло? Или не быдло? – говорит мне Пряхин.
Надо что-то отвечать. А я не могу понять, всерьёз он интересуется моим мнением или провоцирует на опрометчивый ответ. Шуткой ответить или пуститься в размышления? Вопрос-то, на самом деле, почти философский. Люди – быдло или не быдло?
Меня трудно застать врасплох. Я всё-таки полемист. Отвечаю заготовкой:
– Чернышевский так говорил: «При всей врождённой доброте сердца, русские были в старину народ безжалостный. Помочь ближнему и заставить его страдать было для них одинаково легко».
Пряхин слушает, свесив голову. Но в том, что он действительно пьян, я не уверен.
Спрашивает с подковыркой:
– А своими словами можешь?
– Могу, но скажи мне, почему это тебя волнует?
– Почему? – Пряхин делает пьяный жест. – Потому что хочу понять… когда
– Майор, давай не будем переходить на личности, – вступился за меня Галахов.
Пряхин тяжело ворочает языком:
– Понятно, вы – хорошие ребята, а мент – тварь. Но я повторяю: я хочу понять, сколько сейчас таких, как я. Вдруг мне только что-то кажется, а на самом деле это не так. – Майор обратился ко мне. – Я согласен с твоим Чернышевским или как его там, мы, русские, странные люди. Закон не уважаем. Тех, кто служит закону, не уважаем, а любим справедливость. А что такое справедливость? Это когда все живут по закону. Или что-то другое?
Мы с Галаховым не спешим соглашаться.
