Она шагнула к нему, обхватила за пояс, прижалась губами к груди.
– Но я отвечаю вам тем же, – сказала она, старательно выговаривая каждое слово, чтобы он точно ее услышал. А потом обогнула его и скользнула в ванную, тем самым положив конец разговору.
Ноубл сбрил бороду, но оставил усы. Джейн сказала, что он помолодел на десять лет, Сандэнс взглянул на него с презрением, а Ван тут же отправился наверх и тоже избавился от бороды. Ван хотел выглядеть, как Бутч. Ноубла это сводило с ума, но Огастес в точности понимал, каково Вану.
– Мы едем поездом в Юту, – сказал Сандэнс. – Сегодня. В Юту. Где тебя по-прежнему ищут, живым или мертвым, за вооруженные ограбления. А ты избавился от единственного прикрытия, которое у тебя было. Почему?
– Мне она не нравилась. Никогда не нравилась, – отвечал Ноубл. Глаза у него блестели.
Джейн побагровела от смущения. Она напудрилась, нарумянилась, накрасилась, как перед выступлением, хотя они собирались на Центральный вокзал. Там они сядут на поезд до Солт-Лейк-Сити.
Он был так взбудоражен, что не мог есть. Точнее, не мог съесть столько, сколько обычно. Ему не хотелось расстраивать Эмму – та приготовила все его любимые блюда.
– А я-то думал, что из вас двоих ты умный брат, – продолжал причитать Сандэнс. – Из-за тебя нас всех поймают.
– Ты, Гарри, выглядишь точно так же, как в день отъезда оттуда. Даже шляпу, кажется, не сменил, – спокойно ответил Ноубл. – Может, нас поймают из-за тебя.
– В любом случае искать станут прежде всего женщину и мальчишку, – уступил Сандэнс. – И все-таки лучше бы тебе уехать без них.
– Мы не задержимся в Юте, – успокоил его Ноубл.
– Не задержимся? – переспросил Огастес.
Казалось, его мама тоже удивлена.
– Нет, не задержимся. В Сан-Франциско Сандэнса кое-кто ждет.
– Иди к черту, Бутч, – пробормотал Сандэнс и встал из-за стола. – Никто меня нигде не ждет.
Ноубл продолжал, пропустив замечание Сандэнса мимо ушей:
– К тому же во Фриско меня никто не знает. Будем надеяться, что там никого из нас не узнают. – Он оглянулся на Джейн. – Мы пробудем в Юте неделю-две, не больше. Я хочу показать вам свою долину. И повидаться с отцом.
Когда Сандэнс ушел запрягать лошадей, Огастес принялся помогать Эмме убирать со стола. Он слышал, как переговариваются мама с Ноублом. Мама тоже ругала Ноубла. Тревожилась за него.
– Зачем вы сбрили бороду? Теперь вы в опасности.
– Я хочу и дальше вас целовать, а борода царапала вам кожу. Поэтому я от нее избавился. Все просто, голубка.
– Ваши приоритеты…
– Мои приоритеты таковы, какими должны быть, – прервал ее он. – Я всю жизнь вас ждал. И теперь, когда вы рядом, не хочу упустить ни единой минуты.
– Но теперь заметно, что подбородок у вас квадратный. Вы снова похожи на снимок из циркуляра. И к тому же очень хороши собой. На вас будут глядеть. Рано или поздно вас узнают.
– Я не буду улыбаться.
– Ни в коем случае не улыбайтесь. У вас слишком обезоруживающая улыбка. Но больше всего меня беспокоят ваши глаза. Вам нужно пониже надвигать шляпу, чтобы нельзя было их разглядеть… И ни на кого не смотрите. Мне думается, что одеты вы правильно. Вы выглядите очень элегантно, даже шикарно. Как делец, а не как ковбой. Настоящий джентльмен. И все же лучше было бы вам не сбривать бороду, – беспокойно подытожила она.
– Идите ко мне, голубка. Я покажу вам, почему сбрил бороду.
Огастес наморщил нос, скривился от отвращения и громко фыркнул.
Заметив это, Эмма улыбнулась и потрепала его по волосам:
– Они так сильно влюблены, мой мальчик. Это мило. Не мешай им.
– Я буду скучать по вам, Эмма. Мне бы хотелось, чтобы вы поехали с нами, – сказал он.
Ему очень нравился ее полный жизни дом, ее стряпня и цветы. Ему нравилось играть в карты, нравилась Дикая банда, нравилось, что Ноубл так хорошо заботился о маме. О ней никто никогда не заботился.
Огастесу вдруг захотелось, чтобы время остановилось, чтобы они остались у Эммы. Он даже решил было сказать Ноублу, что у него плохое предчувствие в связи с их отъездом. Одно дело читать про Дикий Запад, и совсем другое – ехать туда. К тому же ему слишком понравилось в Нью-Йорке.
– Мы тут так счастливы. И нам ничто не угрожает. Можно нам еще ненадолго остаться? – спросил он, когда их вещи уже грузили в экипаж.
Старший сын Эммы, Эван, и ее внук Фрэнсис должны были отвезти их всех на вокзал, а потом вернуться назад в экипаже Сандэнса.
– Экипаж все равно был не мой, – пожал плечами Гарри. – Так что пусть остается здесь, мне все равно.
Он был рад отъезду, и Ван тоже радовался, а Огастес представлял себе, что на подъездах к Юте они сбросят кожу и отрастят себе новую. Юта – это индейское слово, сказал ему Ноубл. Оно означает «люди гор». Может, Ван, Сандэнс и Ноубл и правда люди гор, но насчет мамы и себя самого Огастес вовсе не был уверен.
– Здесь не так уж безопасно, как тебе кажется, – сказал ему Ван, забрасывая в экипаж последний сундук. – И народу слишком много. Тебе понравится Запад. Там можно идти много-много дней и не встретить ни единой души.
Ноубл лишь поправил ему кепку и наклонился так, что они смотрели друг другу в глаза.
