– Хорошо, сэр. – Стюард вынул ключ и отпер одну из двух расположенных рядом дверей в конце коридора. – Эта каюта первого класса нравится мне больше других. – Он шагнул в сторону, пропуская Бутча вперед.
По стенам каюты, оформленной в синих и золотых тонах и обставленной массивной мебелью, тянулись широкие деревянные панели. Никогда прежде за всю свою злосчастную жизнь Бутч не чувствовал себя самозванцем так остро, как сейчас.
Стюард засуетился, открывая двери, зажигая лампы, прикручивая фитили, взбивая подушки и опуская кровать, хотя до ночи еще оставалось немало времени:
– Мы распаковали ваши вещи и отпарили фрак, как велела миссис Туссейнт. Сундук мы отнесли в хранилище, но если вам что-то понадобится, его всегда можно принести обратно. – Он махнул рукой в сторону резного шкафа. В нем висела одежда, которой Бутч никогда прежде не видел. – Я могу забрать ваше белье, месье.
Бутч уставился на него:
– Мое белье?
О чем это он?
– Вы сказали, что хотите сменить рубашку, сэр. Я могу велеть, чтобы вашу рубашку выстирали и выгладили. Если вы не этого хотите, можете оставить рубашку здесь. – И он указал на шкаф, который прежде с помпой распахнул. – Я буду вам прислуживать на протяжении всего плавания.
– Разрази меня гром, – прошептал Бутч и тут же прикусил язык. У него никогда прежде не было лакея, и он не мог понять, откуда взялась вся эта одежда. А еще история с мистером Туссейнтом явно вышла из-под контроля.
– Я оставлю рубашку здесь, – кивнул он в сторону шкафа. – Спасибо. И я не мистер Туссейнт. Знаю, в билете стоит это имя, но я личный охранник миссис Туссейнт. Можете называть меня мистер Солт. Прошу. – Даже если Ноубл Солт – не его настоящее имя, ему оно все равно в сто раз приятнее, чем мистер Туссейнт.
Стюард кивнул и убрал руки за спину:
– Понимаю. Да. Вы американец. Очень хорошо. Позже я к вам снова загляну, мистер Солт. Если понадоблюсь, просто дерните колокольчик. – Он указал на шнурок, уходивший в неведомые глубины корабля, и, снова кивнув, наконец ушел.
Бутч повалился в кресло, но почти сразу снова вскочил. Если он соберется отдохнуть, то уже точно не встанет, а он так и не был до конца уверен, что оказался в нужной ему каюте. Спустя пару минут, умывшись и переодевшись в рубашку из собственного чемодана, он натянул пиджак и плотно нахлобучил на голову шляпу, не забыв перед этим оставить свою грязную рубашку в указанном стюардом месте и потянуть за шнурок.
Грязная одежда и отсутствие возможности помыться ему никогда не нравились. Но жизнь – грязная штука. Он всегда старался держать себя в чистоте настолько, насколько мог. Парни вечно подтрунивали над тем, что он чистил одежду и постоянно брился, хотя борода помогла бы ему скрыть лицо. Он и сам не знал, когда превратился из оборванного, грязного мальчугана в брезгливого, помешанного на чистоте мужчину. Может, когда мистер Вудард назвал его вором. Ему тогда было двенадцать, и он выкрал из лавки Вударда рабочие штаны.
Да, все так и было, но лавка в тот день уже закрылась, а ему нужен был комбинезон, и он не мог пропустить из-за этого полдня работы. Он оставил записку, написал свое имя и пообещал заплатить за комбинезон, когда вернется за покупками через неделю. И заплатил, как и обещал, но прежде Па его выпорол, хотя он и рассказал, как было дело. А еще мистер Вудард подал в суд, и шериф с заместителями явились на ферму к Паркерам и арестовали его при всех братишках и сестренках, на глазах у матери, словно он перестрелял кучу народу. Судья, конечно, закрыл дело, но Бутч с тех пор невзлюбил представителей власти.
Ему никогда не забыть неудовольствия в глазах Па, когда он спустя шесть лет снова попался. И слез, которые выплакала его мать, когда он оседлал коня и уехал, зная, что, если останется, всегда будет грязным бедняком, разочаровавшим и себя, и всех, кто только взглянет в его сторону, самым жалким из всех старших братьев в родной долине.
Он родился в прекрасной долине – всюду вокруг высились лиловые горы, а между ними тянулись широкие, заросшие цветами луга, через которые текли ручьи и речушки. Сильнее всего он скучал теперь по матери и по родным местам. Он скучал по ним даже сильнее, чем по отцу, братьям и сестрам. Царившая там тишина успокаивала его, усмиряла тягу к странствиям.
Жаль, что долину нельзя было взять с собой.
Можно брать с собой людей. И вещи. Но не места. Если любишь землю, придется на ней осесть. Но он не был готов осесть даже в долине, где его сердце пело, а сладкий ветер ласкал лицо.
И все же он скоро ее увидит.
Когда он вышел на верхнюю палубу, навстречу ему рванулись морской воздух и солнечный свет, и восторг снова поднялся волной у него в груди, обжег горло. В голове закрутились слова, подобные обрывкам молитв, но он решил не вытаскивать свою книжечку. Скоро дадут гудок. Он хотел услышать его, стоя у ограждения.
