– Вы оказались неправы, сказав, что его поймают или убьют?
– Нет. Он напал на дилижанс, перевозивший почту. Вот только с тем дилижансом ехал федеральный пристав. Мама всегда говорила, что Ван – вылитый я. Когда в семье тринадцать детей, среди них непременно найдется парочка одинаковых с лица. Он попытался все повернуть так, будто это я совершил то ограбление. Назвался моим именем, и все в том духе. К счастью – или к несчастью, тут уж все зависит от того, кто рассказывает эту историю, – один из его сообщников раскрыл властям его настоящее имя. И тогда его надолго отправили в тюрьму.
– Где он теперь?
Она услышала, как он тяжело вздохнул, но ответа не было.
– Ноубл?
– Вот же чертово имя. Всякий раз, когда вы его произносите, мне кажется, что вы надо мной смеетесь.
– Почему?
– Потому что оно так благородно звучит. А во мне благородства ни капли.
– Как же мне вас называть?
– Да не в том дело… Просто сегодня ночью я больше не могу слышать это имя. А теперь я посплю, голубка.
Это ее задело. Он так много и так легко рассказывал о себе, что порой его открытость ее изумляла. Но когда разговор зашел о брате, он замкнулся в себе. Или все-таки дело в том, что она произнесла его фальшивое имя?
– Нельзя просто так грабить поезда и банки, – выпалила она, вдруг страшно разозлившись, то ли на него, то ли за него, так что слова сами собой сорвались с губ. – Только не думайте, что я вас оправдываю. Но смириться с тем, что вы лишили себя возможности на другую жизнь, мне еще сложнее, чем с вашими преступлениями. В том циркуляре, что попался мне на глаза, было сказано: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЖИВЫМ ИЛИ МЕРТВЫМ». Вот с этим я никак не могу смириться, Бутч Кэссиди. И не называйте меня голубкой.
– Я постараюсь, – спокойно ответил он.
Через пару минут дверь, соединявшая их каюты, тихо закрылась. А она еще долго кипела от злости, не слыша ни звука, не понимая, ворочается ли Бутч Кэссиди, тщетно пытаясь заснуть, или спит как младенец. И от этого злилась еще сильнее.
Огастес знал, что слишком много болтает, но остановиться не мог. У него так много всего было на уме, а Ноубл Солт, казалось, охотно его слушал. Ноубл как будто никогда не уставал. И не злился. И не скучал. А еще он умел слушать лучше, чем все, с кем Огастес встречался в жизни. Конечно, знакомых у Огастеса было не слишком много, но все они, как ему припоминалось, не очень-то здорово слушали.
Мама репетировала в ресторанном зале, готовясь к вечернему выступлению, и в это же время мужчины в форме, целая армия, накрывали на столы к ужину. Звон и стук посуды мешали репетиции, и на лбу у мамы, между бровей, уже пролегла чуть заметная угловатая складка. Виолончелист великолепно знал свое дело, но вот пианист, пусть пока и поспевавший за ним, здорово вспотел. Мама часто оказывала на людей такое воздействие. Она пропела всю вечернюю программу, останавливаясь то тут, то там, чтобы дать указания аккомпаниаторам.
Мистеру Солту тоже нравилось слушать, как мама поет… Огастес понял это по тому, как тот буквально застывал, как глаза его вмиг туманились, словно ему нужно было прилечь. Огастес любил свою мать, но ее пение не приводило его в такой восторг. Она была его мамой, и он давно привык к ее голосу.
Им оставалось провести на корабле всего один день – и одну ночь, – и теперь он учил Ноубла играть в шахматы. Ему хотелось подняться на палубу, но Ноубл настоял, что они останутся там, где мама.
– Почему ты не говоришь на французском, Гас? – спросил Ноубл, делая ход пешкой.
Огастес радостно смахнул его пешку с доски.
– Нужно было ходить сюда, – пояснил он. – Я все равно съел бы ее, но такой ход был бы выгоднее.
– Хм-м. – Бутч внимательно смотрел на доску.
– Я не говорю на французском, потому что вы на нем не говорите. Или говорите? А я хочу с вами разговаривать, – ответил Огастес.
– Я не о том… Не понимаю, как это ты так здорово говоришь по-английски?
– Мама из Англии. Она всегда говорит со мной только по-английски. Французский я выучил в Париже – от гувернантки, от Оливера. Оливер всегда говорил на французском.
– Он был к тебе добр?.. Оливер?
Огастес пожал плечами:
– Наверное. Ему не нравилось, когда на меня глазели. Наверное, поэтому я всегда называл его только по имени. Тем, кто меня любит, такое внимание не по душе.
– Он тебя любил?
– Думаю, да. Он ведь
Бутч взглянул на его мать. Джейн как раз взяла такую высокую и чистую ноту, что Огастес удивился, как это шахматные фигуры не завибрировали на доске.
– Он нечасто проводил с нами время. Но мне кажется, он хорошо ко мне относился. Он был ко мне добр. Но в основном занимался маминой карьерой.
– Да. Она мне рассказала.
