Огастес сел на свое место и уставился в пустую тарелку, стараясь не быть строптивым, как Сандэнс-Кид. Ноубл тоже снова сел, но, кажется, был этим очень недоволен. Мама пошла к сцене, и Ноубл проводил ее взглядом. Пианист уже сидел за роялем и тихо что-то наигрывал.
– Кажется, она нездорова, мистер Солт, – прошептал граф. – И все же, надеюсь, у нее достанет сил усладить наш слух. Я так этого ждал.
– Я тоже, лорд Эшли, – проворковала жена капитана.
– А еще я очень хотел познакомиться с тобой, Огастес, – проговорил лорд Эшли, склоняясь к мальчику. – Но твоя мать держит тебя взаперти в высокой башне, не так ли?
– В высокой башне, сэр?
– Она тебя от всего оберегает.
– Да, сэр.
– Я думаю, нам давно пора было познакомиться.
– Простите, сэр. Я не знал, что у мамы есть кузены.
Граф хмыкнул и подмигнул Огастесу с таким видом, словно только они двое понимали истинный смысл этой шутки. Но Огастес лишь еще сильнее запутался. Ноубл придвинулся к нему, положил руку ему на плечо. Огастесу хотелось уткнуться лицом в широкую ладонь Ноубла и от всех спрятаться, но вместо этого он повернулся к музыкантам, так, что сидевшие за столом видели теперь только обычную сторону его лица. Он тревожился из-за мамы. Он никогда еще не видел, чтобы она так переживала перед выступлением. Точнее, она не переживала, но Огастес явно чувствовал, что что-то не так.
Бутчу не следовало волноваться. Джейн выступила великолепно. Она пела с таким чувством, что в какой-то момент миссис Морган даже вздрогнула и прикрыла уши руками, словно ей стало неприятно. Бутч бросил на нее взгляд, полный такого презрения, что она тут же убрала руки.
– Мне нравится более мелодичное пение, – пробормотала она.
А еще он запомнил слова графа о том, что Джейн нездорова.
Она пела около получаса, под аккомпанемент рояля и виолончели. Этого времени ей было более чем достаточно. Когда она запела, все в зале стихло, не слышно было больше ни смеха, ни шепота. Для собравшихся ее пение вовсе не было фоновой музыкой. Они хотели слушать, хотели наслаждаться ее пением, и она мгновенно завладела всем их вниманием, заняла мысли. Они чувствовали, что перед ними – истинная звезда.
Многих песен он прежде не слышал, не понимал языка, на котором она пела, и все же, когда она закончила свое выступление, исполнив «Шенандоа», в груди у него словно развязался тугой узел, и он одобрительно, с облегчением, выдохнул. Он любил эту песню, любил по-настоящему, и, когда Джейн допела, ему захотелось, чтобы она спела ее еще раз. Правда, решил он, она могла бы спеть что угодно, и все равно ее голос пробрал бы всех до костей. Черт, да она могла бы спеть даже «Клементину», песенку, которую он ненавидел всей душой: парни часто пели эту бесконечную песню, сидя вокруг костра, и упрашивали, чтобы он подыграл на губной гармошке. Но если бы Джейн спела ее своим хрустальным голосом, с отточенным вибрато, «Клементина» прозвучала бы по-другому, и Бутч захотел бы слушать ее снова и снова.
Капитан поднял тост в честь Джейн, а она спела еще одну песню, что-то бравурное, на французском, и Огастес объявил, что это его любимая песня.
Едва стихла последняя нота, как она сошла со сцены и двинулась к столу капитана, чуть улыбаясь, царственно кивая то влево, то вправо, порой чуть взмахивая рукой, а зрители поднялись и стоя ей аплодировали. Но Бутч видел, что она вся дрожит и в глазах у нее гнездится отчаяние. Он двинулся к ней, встретил ее на полпути.
– Идемте, миссис Туссейнт, – произнес он, взяв ее за локоть и принимая на себя ее вес.
В первый миг она словно одеревенела, а потом прижалась к нему, прикрыла глаза, перестала даже дышать.
– Вам дурно, голубка?
– Да, – проговорила она сквозь сжатые зубы. – Если я закрою глаза и не буду двигаться, все пройдет.
– Но нам нужно двигаться. Иначе ваши обожатели из числа пассажиров потребуют автографов и захотят с вами побеседовать. Если вы сможете выйти за эту дверь, дальше я вас понесу. Вряд ли вам хочется, чтобы я подхватил вас на руки у всех на глазах.
– Я могу идти.
Сил у нее хватило, как раз чтобы выйти за двери обеденного зала. А потом она вырвалась и, шатаясь, побежала от него к краю палубы. Перегнувшись через ограждение, она исторгла все то, что сумела проглотить за ужином.
Он думал, что за последние несколько дней она привыкла к морскому путешествию, к качке, к лайнеру, но теперь понял, что ошибался. Он вытащил из кармана платок, протянул ей.
– Скажите мне, что вам принести, – попросил он.
– Прошу, Ноубл, вернитесь туда и заберите моего сына. Он там один с этим человеком, – простонала она, утирая рот. – Прошу, заберите оттуда Огастеса.
– Я здесь, мама. Не тревожься, – сказал Огастес из-за их спин.
Они изумленно обернулись к нему.
– Ты пела просто чудесно. Все так считают. Я поблагодарил капитана и извинился. Я был вежлив. Но мне не понравился лорд Эшли.
Джейн рванулась к сыну, прижала его к себе, провела рукой по волосам. Огастес обнял ее в ответ, но, судя по выражению его лица, понимал он сейчас не больше, чем Ноубл.
