— А ты помнишь? — смеялась она. Они говорили и не могли наговориться. Смотрели друг на друга, смотрели… Гром был ещё очень слаб. Той ночью, когда смертный озноб выстудил кровь в его жилах, Лиза отогрела его, прижимаясь к нему всем телом, отобрала его у черного человека с красными глазами. Кризис миновал, и Алексей медленно, но верно выздоравливал. Сквозное ранение на плече потихоньку затягивалось. Придя в себя после недели горячечного бреда, Гром первым делом спросил девушку о сумке, осмотрел её и понял, что это подарок Магомедова. При мысли о том, что он убил своих друзей, Грому стало плохо. Он снова впал в забытье, бредил, а когда очнулся, Лиза сидела рядом, держа на коленях сумку, и плакала.
— Это ты, да? В городе только и говорят… Ты убил всех этих людей? — спросила она.
— Ещё не всех, — через силу улыбнулся Гром. Он заговорил торопясь, спеша рассказать ей… объяснить. А она заворожено слушала его страшный рассказ, широко открыв полные слез глаза.
— Бедный мой… бедный, — потрясенно прошептала она, когда Гром замолчал. И поцеловала его в губы долгим поцелуем. И не отстранилась, когда Алексей притянул её к себе. И тихо вскрикнула, куснув его за плечо, когда он…
Гром выздоравливал. Странно и непривычно было ему постоянно ощущать заботу и внимание Лизы. И ее любовь.
Все прошедшие годы Алексей помнил о ней и, наверное, любил только ее, ту гордую, бесконечно далекую девчонку из своей школьной юности.
Огонь многих войн опалил Грома и почти стёр память о Лизе, оставив томительную пустоту в его сердце. Со временем тоска по девушке сменилась тихой печалью.
И теперь, глядя в ее глаза, вдыхая запах ее волос, пахнущих весенним дождем, Гром никак не мог поверить в реальность происходящего. Все это казалось ему чудным сном, который может окончиться в любой момент.
А она никуда не исчезала. Положив голову Алексею на грудь, рассказывала ему о том, как заболел и умер ее отец, едва она закончила медицинское училище, как она осталась одна и от отчаяния вышла замуж за молодого врача-алкоголика из той же больницы, в которой работала медсестрой. Как он её бил и она ушла от него, промаявшись три года.
— Я знала, что ты когда-нибудь придешь, — просто, как о чем-то само собой разумеющемся, сказала Лиза и робко поцеловала Грома. — Я всегда ждала тебя.
И он тоже поцеловал её горячо и самозабвенно. И почувствовал, как поселился внутри него страх. Страх смерти. И это было очень плохо. Просто хуже некуда.
Гром привык к смерти, сжился с ней. Смерть была составляющей его профессии. Смерть была частью его жизни. Эта капризная пожилая дама с косой до сих пор обходила своим вниманием Грома, которому нечего было терять. Он и так был жив только наполовину, потому что кровоточащая душа его была мертва, а тело, движимое жаждой мести, исправно служило смерти, принося ей обильный урожай.
Но теперь всё изменилось. Теперь у него было ради чего жить. Но пожилая леди с косой не прощала измены. Никогда. Это Гром знал точно.
И, прочитав в газете сообщение о смерти Тихомирова, принялся собираться.
— Давай уедём? — в голосе её не было надежды. Она следила за сборами Грома глазами, из которых ушел медовый свет жизни. Алексей не ответил. Он привычно сосредоточенно загонял патроны в автоматный рожок. Один за другим. Щёлк, щёлк.
— Ты не вернётся, — сказала Лиза и тихо заплакала.
Алексей подошёл к ней и, взяв в ладони её мокрое от слёз лицо, заглянул Лизе в глаза.
— Мы обязательно уедем. Вместе. Но сейчас я должен закончить одно дело. Иначе мы никогда не будем в безопасности. — Вот, возьми. — Гром выложил из сумки на стол большой черный пакет, из которого выпали толстые пачки долларов. — Пусть это будет у тебя. — Он помолчал. — Если вдруг я все-таки не вернусь, не оставайся здесь, уезжай одна.
Лиза молчала. Её тонкие руки, словно два больных зверька, теребили край скатерти.
На пороге Гром обернулся и долго смотрел на нее.
— Я люблю тебя. И всегда любил, — сказал он и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
А снег падал и падал, валился на город с холодного серого неба.
Стря на крыльце, Гром высунул язык, поймал им большую пушистую снежинку. Засмеялся. И, сбежав по шатким ступенькам, направился к стоящей у калитки «шестерке».
— Второй час тебя дожидаюсь, — проворчал Рулев недовольно. Но, заметив, как растягиваются губы Грома в непривычную для них счастливую улыбку, тоже усмехнулся, потер щетинистый подбородок.
— Я давно хотел тебе сказать о ней. — Виктор Михеевич кивнул головой в сторону домика. — Да все как-то подходящего момента не было.
— Ты знаешь, майор, жизнь-то, оказывается, прекрасна и удивительна, — серьёзно, без улыбки сказал Гром.
— Вот и не расслабляйся, — покосился на него Рулев. — А то не успеешь насладиться и удивиться.
— Не боись, Витек, прорвёмся, — веселился Гром.
— Прорвёмся… — передразнил Алексея Рулев. — Мало нас. Ты да я…
— А менты твои где же? ОМОН?
— Это только мое дело, — упрямо покачал головой Виктор Михеевич и после паузы тяжело добавил: — Да и не осталось у меня надёжных людей в отделе. Из-за тебя потерял.
— А я не просил! — ощетинился Гром. — Я и тебя не прошу!
