Грозный и страшный мир этот – пугал меня и притягивал. Казалось, еще минута, и я поверну обратно, схвачусь за лопасти Архипкиного пропеллера, вкрадусь в шатер, найду девочку Ружу, ущипну её за щёку, навсегда прижмусь животом к странному лугу…
Мы шли к реке, и мне отчего-то казалось: теперь не цыганчата Дада и Дула ведут меня вниз по лугу. Ведет и уводит мое странное и прекрасное, ни на чье в мире не похожее имя! Имя, которому обязаны помогать кукушка и явор, виноград и Ховала…
– А давайте, ребя, в кузницу на чуть завернем? – Словоохотливый Дула показал куда-то вправо, на изгиб реки.
У изгиба – сразу я его не приметил – вытянулась над водой завалившаяся на один бок кузница. Рядом дышлами вверх торчали две арбы, ржавели какие-то сеялки-веялки. Из дверей кузницы время от времени полыхало огнем, искры вырывались и через разобранную в одном месте крышу.
Раньше огненных кузниц я никогда не видел, и поэтому встал, как вкопанный.
– Там – Ховала? – потянул я за рукав Дулу.
– Ха! Яка там – Ховала! Никаких Ховал тут не бывает. Там кузня, дурацюня, кузня!
– Пашли купнемся, – угрюмо вел свое Дада. – А то кузнец заругает.
– Та на минутку, а? – стал проситься Дула.
В это время из кузницы как раз и вышел кузнец. Он был в расстегнутой фуфайке на голое тело и в синих, тоже ватных штанах.
– А ну кыш отсюда, цыганва! – весело и совсем не ругательски крикнул кузнец. Потом, присмотревшись, спросил: – А ты, прогульщик, чего тут? Тоже, небось, с ними?
– Я потерялся, – покорно, но и с некоторой гордостью сказал я кузнецу.
– Чё? Это как это – потерялся? У нас в государстве никто потеряться не может. Все учтены-переучтены. Ты на какой улице живешь?
– Учебный переулок, дом номер семь, – заученно отбарабанил я.
– Чё-чё? – Глуховатый кузнец повернул ко мне правое ухо. выкруглил его громадной, с двумя красными поперечными полосами, ладонью.
– Учебный… семь… – я испугался: вдруг адрес какой-то неправильный, существующий только для детей, взрослыми всерьез не признаваемый?
– А какого ж черта тебя сюда занесло? Чё, жить надоело?
– Н-нет, не надоело, – задумался я вдруг о своей недолгой, временами неприятной, а временами и вполне сносной жизни.
– Тебя как зовут? – Уже тише и настороженней спросил кузнец.
– Борислав.
– Чё? Какой такой Слав? – опять недослышал кузнец.
– Бозька-авозька его зовут! Он наш двоюродный брат! Чего к нему привязался? – крикнул задиристый Дула. – Он теперь у нас останется. Баро Мануш его для нужного дела приспособит.
– Чё? – Огромный кузнец бледновыцветшим глазом глянул на задиристого ромала с цигаркой за ухом. – Ладно, не бойся их. – Кузнец ударил ладонью о ладонь, низкосвисшие усы его при этом вздрогнули. – Мы на цыганву эту управу найдем! Давай руку.
Через час глуховатый кузнец с шевелящимися при ходьбе усами, ругаясь и громко топая сапогами, втолкнул меня в нашу калитку. Ни дома, ни во дворе все еще никого не было.
Мы остановились прямо в дверях, и я, отдышавшись и пользуясь затишьем, сказал:
– А я целый месяц болел. Лежал дома. – Затем ни к селу, ни к городу добавил: – У нас в саду живет Ховала.
– Страшно в доме одному в этот месяц было? – подмигнул мне кузнец. – Небось, всякая нечисть из-под шкафов вылезала? А?
– Да, – смутился я. Про гадкую возню и обезьяний визг в темной комнате, где мы не жили, а только ходили туда умываться, я не хотел никому рассказывать. – Но это – не Ховала…
– Ясное дело, не она, – еще раз подмигнул мне кузнец. – Да ты ее не опасайся, она не обидит. А потом – Ховала – это сказочный мужик, кажется, точно не знаю.
– А ваша как фамилия, дядя?
– Да чё те моя фамилия? Ты гляди, чтоб тебя цыгане эти в другой раз с собой навсегда не сманили. Они могут, они много чего могут!.. А зовут меня все Усыней. За усы, наверное.
Ругнув напоследок электриков за блымающую нашу лампочку, кузнец, топоча, ушел…
