– Тихо, барышня, тихо. Звук ненужный, звук горя и отрицания в твоих словах мне слышится.
– Слышь, старый. Утомил ты своими околичностями. Скажи прямо – куда мы теперь?
– К чёрту в турки!.. Ладно, не утаю. В Брюсов переулок, в честь племянничка моего названный. Там всё, что надо есть. Ваши меня в подвале срисовали, я от них само собой утёк, так они Люлькина-дурня мною вырядили. Сериал снимать вздумали: «Брюсова книга». А того не знают: вся плёнка когда-то истлеет! И цифры рассыплются. А книга моя – та до сих пор жива-живёхонька…
– Про тебя говорили, – ты птицу железную сделал когда-то.
– Так ты на ней сегодня летел. У вас её не по-русски назвали: параплан. А мысль в ней – моя, и копир-чертеж – тоже мой.
– Какая мысль?
– А такая: человек-крыло! Не позволил Господь вам отрастить крылья. Зато дал разум, и уяснить разрешил: человек-крыло – вот верный способ обучиться летать самому! Вы ведь только про улёт и говорите, только о нём мечтаете. А того не знаете: слово «улёт» недаром на язык вам вскочило!
– Ну и как тебе наши «улёты»? Вообще, жизнь наша – как?
– Жизнь земная – самообман. Всегда и везде. Не обман, а именно ваш собственный самообман. Жизнь совсем не то, что вы о ней думаете.
– Чего ж ты сюда в наш самообман, как в говно, полез?
– Не полез я. Отпустили. Сегодня тридцатое апреля. Забыл?
– Помню, помню. Завтра праздник Первомай, юбки выше задирай.
– Ты не Оболтус – дубина стоеросовая! Ты хоть в книжку, когда глянь! А там записано: 30 апреля 1736 года – преставился Брюс Яков Вилимович.
– Так ты значит сегодня у нас именинник – только наоборот? Именинник – вверх ногами? Или как это в одной рольке было: «Во гробе летучем, в эфире кипучем, пари́т он, родившись от грома и тучи»…
– Надсмехаешься? Смейся, смейся. Но знай: только в день своей смерти я и ожил по-настоящему. Потому и позволено мне перед тридцатым апреля кажного года сюда на два-три дня отлучаться. Особенно, когда со Светлым праздником 30-е число совпадает. У нас там календарь – будь здоров! Поточней моего собственного «Брюсова календаря» будет…
– Так ты сюда, на прогулку?
– Не на прогулку. А как у вас говорят: запчастей набрать.
– Ну и как – хватило запчастей? Как тебе наше «светлое сегодня»? Получше стало?
– Может, и получше. Но всё равно – жизнь земная лишь преддверие жизни настоящей.
– Бред поповский.
– Поживёшь, преставишься, сам узнаешь. Гляди, буксир! Это я по мобилке вызвал. Позаимствовал тут у одного ротозея. С собой возьму, покумекаю, что ещё можно в мобилу вашу засунуть…
– А Жако? Он-то как без нас?
– Без тебя похоронят. Ну же! Я – первым, за мной – девчонка. Ты – замыкающим. Voorwaards! Вперёд! Чего застыли? Без меня вам из этой истории не выпутаться: будут винить во всех грехах, ещё, глядишь, посадят за самовольный полёт. Скорей! Время моё кончатся. А нужно сказать вам кое о чём. Про Москву я старому лицедею сказал. А про другое не успел…
– Про что, про что не успел?
– Про великий мор…
– Вон где они, держи их! – свист и крики разодрали воздух близко, рядом.
За разговором погони не заметили, и Оболтус сразу понял: не уйти им! Особенно с этой, в штанах стёганых.
Полицейский и оператор с взлетающими и опускающимися на бегу усами, были уже рядом. За ними, прямо по газонам и пешеходным дорожкам, двигалась машина с мигалкой. Та, правда, не успевала: всё время натыкалась на заборчики, объезжала детские горки.
Брюс легко сбежал по ступенькам, весело, поманил рукой Оболтуса и девчонку. Через несколько секунд на небольшом красно-синем «утюжке», они медленно, но уверенно уходили от погони…
– Сейчас к другому берегу причалим, на четыре колеса пересядем – и в Брюсов. А потом – в имение моё: в Глинки. Успеем, хоть времечко и торопит, – кричал, заглушая моторы Брюс.
– Не бздо, Брюс, не бздо! И не такие времена одолевали, – отвечал ему Оболтус. Венцислава – та даже в брюсовом плаще продолжала дрожать.
«Утюжок» пришвартовался к едва заметной железной лестнице на другой стороне реки. Был полдень. На противоположном берегу, близ ступенек, ведущих к воде, плакала прозрачная Клипсочка: «Он хороший, хороший», – тихо курлыкала она в плечо Максовне, и кивала на удаляющийся буксир.
– Да ты, глянь внимательней, дура! Они себе уже и бабу нашли!
– Девушка эта к старику клонится, я вижу. А Никола – он хороший.
– Ничего себе имечко образовалось: «Никола Оболтус». Ну, прямо икона писанная…
– Не надо так, тётя! Может, некоторые люди хорошие, даже – святые, сперва оболтусами были. Давайте, тётя, за ними поедем!
– Куда ехать-то, дура?
– Наверное, на Сухаревку. Или нет! Я краем уха слышала: старик что-то про наш Брюсов переулок ещё в толпе бормотал…
– Твоя воля, Липсик.
Выхватив мобилку, Максовна в сердцах вжала кнопку по самое не могу, и, полошась, заорала:
– Машину мне! Куда, куда… В Брюсов пер, тупилы!
Леониду Бежину
