– А я в игрушки и не играю вовсе. Так принесть чаёк?
– Чаёк-муёк! Ну беги, Альфонсида! Неси! Пить будем, гулять будем. Поль Сергеичу дай только попробовать. И Анфиске. Они чаёк любят. Да пусть позвонят потом!
Голая Гашка (сзади как мальчик, ручки-ножки – соломой, спина досточкой), ускакала. Фаддей со стоном вытянулся на диване. Ну и девка! Ничего, конечно, не знает, ничего не умеет, – но выдумщица! Зачем-то выдаёт себя за видавшую виды. Да ещё спрашивает… Как это она спросила? Как он ей ответил?
Чуть толстенький, приятно плешивенький, в меру стареющий Фаддей Фомич смешно наморщил синеватую сливку носа, но вспомнить Гашкина вопроса так и не смог. И вслед за этим сошла на Фаддеев низкий диван тугая и непроглядная ночь…
Гашка из спальни скакнула в коридор, оттуда в холл, схватила с кресла какую-то бархатную рядюшку, замоталась в неё, побежала в красную, тоже бархатную гостиную.
– Скорей, ну скорей же, Шлёпочка! – со звоном шептала она и оглядывалась.
Спал в кресле за стеклянной дверью Поль Сергеич, дремала где-то далеко невидимая Анфиска. Но Дурошлёп не спал. Гашке вдруг даже захотелось погладить Дурошлёпа по арбузу: молодец, сторожит! Но этой нечаянной нежности она враз испугалась, зло зашипела: «Давай, давай!»
Дурошлёп подскочил на месте, потянул из-за кресла сумку-пакетик, вынул оттуда медный, старинный, с чёрно-зелёными извивающимися драконами китайский термос.
Что происходит – Дурошлёп понимал туго. Но кой-чего он всё-таки понимал. И то, что понимал, страшно ему нравилось! Вот сейчас он передаст термос с драконами Га-ше. Вот Га-ша возьмёт термос, пойдет. Потом придёт
И здесь сам Игорёк, которого Га-ша ни за что зовёт Дурошлёпом, заплачет. И Га-ша погладит его по «арбузу», по голове. А сама возьмет деньги, которые ей будет совать согнутый пополам Фаддей Фомич. Возьмёт, скажет строго: «Болтнёшь кому дяденька, что зелья тебе дала – отпадёт твоя штука совсем. Так что молчи! Плачь! Жди! Буду давать тебе трав – понемногу и отпустит. А ты дай мне ещё денег, дядь! Есть страх как мне хочется! И пить, пи-ить!»
Гашка свинтила крышку. Пукнула пробочка. Повалил из термоса тяжелый, тёплый дух.
Фаддей потятул в себя запах горной смолы, запах сухих бессмертников, душицы, запах коры скрюченных южных деревьев. И запах этот покорил его. Запах был – как сама свобода. Он был даже лучше неё! Фаддей чуть приподнялся на подушках и, медленно смакуя напиток, опорожнил маленькую, полную до краев чашку. Прошла минута – всё поплыло перед его глазами: узлами стали завязываться кишки; мошонка же, наоборот, неимоверно раздулась, потом словно отделилась от тела и, как замшевый мешочек с обточенными бело-розовыми пористыми камнями, тихо отпала вниз, мягко стукнув об пол. В опустевшем паху началось дикое свербение, раздиранье… Фаддей впал в забытье.
«Взять роговые наросты с колен лошади, взять тёртый козий рог, увернуть в детскую подстилку. Сверху обложить нечисть-травой и травой-дурманом, всё – зажечь. В пламя кинуть кончик хвоста кошачьего, присыпать маковым зерном, сухим купоросом. Дымом курить, пока не сосчитаешь до трёхсот тридцати трёх…»
Напоить клиента – это ведь было только полдела. Надо было «страдателю» ещё внушить: вылечить его может одна только Гашка. Иначе он в больницу кинется! Иначе снова будет смехачить, вольничать. А плакать, поджидая Гашку, вовсе не станет и денег больше не даст, не даст!
Гашка творила заговор.
Она подожгла всё увернутое в тряпку, тряпку кинула на поднос, сверху на пламя уронила комок сухой шерсти. Побежал горячий воздух, за ним дым. В дыму стали шататься слова, всплыла на миг Фелица, зашатались и стены спальни. От этого шатанья Гашке показалось: она плывёт на моторной лодке по реке. Не по Москве-реке, по которой плавала однажды на речном трамвайчике, а по реке горной, быстрой, ожигающе опасной.
«Речка быстрая, речка отравная – заверти Фаддея! Водорослью-травой ему ум спутай, водяным орехом чилимом исколи! Вырви у него изо рта смех, как вырываешь жало у змеи-желтобрюха! Пусть плачет и плачет! А девочек никаких на колени не сажает пусть!» – казалось вдруг внутри у Гашки совсем не то, что должно было говориться, сказалось по-грамотному, почти стихами. И улегчилась на миг малая грешная душа и стало в ней светлей, краше…
