— Нетонкий ты, Алексей Павлович, человек. Злопамятный. Тогда у тебя дома?
— Но без девок.
— Какие еще девки? Развратник ты старый. Я ж тебе полчаса как втолковать пытаюсь — Наташка приняла мое предложение. Пока лишь сходить в театр. Но — шажок! Кстати, в институте налоговая объявилась. Копают по-черному. Какой-то Астахов. Не знаешь, часом? Нет? Тогда чао-какао.
Слева, из парка донеслись бодрые выкрики. У того же памятника героям Плевны, где за час до этого нежились парочки, теперь проходил митинг — возле красного знамени ожесточенно жестикулировали десятка полтора человек. Среди них он с удивлением узнал своего соседа по дому — вышедшего в отставку полковника. Милого, улыбчивого человека. С искаженным от возбуждения лицом он яростно размахивал рукописным плакатом «Фюрера Бориску — на рельсы!». Столпившиеся рядом вздымали кулаки, стараясь привлечь внимание прохожих. Но те продолжали идти непрерывным потоком, не останавливаясь и лишь чуть косясь на привычную картину, — у каждого были свои, куда более важные дела. Где-то среди снующего множества людей затерялась сейчас худенькая фигурка, несущая в себе какое-то внезапно обнаруженное, неведомое ему горе.
Максим вошел в зал совета с радостным, исполненным уверенности видом.
— Ну что, отцы командиры, будем из дерьма выбираться? — в предвкушении предстоящего выступления, едва войдя, поинтересовался он.
Но услышал его лишь сидевший в одиночестве у входа круглолицый, с тщательно разложенными по лысине волосками мужчина в вытертом вельветовом пиджаке. Мужчина внимательно разглядывал через лупу разложенные ветхие нотные листы — доктор наук Федор Олегович Шишаев был широко известен в искусствоведческих кругах: на досуге он писал либретто для старинных итальянских опер. В своем увлечении Шишаев продвинулся так далеко, что по воскресеньям вел специальную передачу на телевизионном канале «Культура».
— Максим Юрьевич! При женщинах-то! — не отрываясь от драгоценных страничек, посетовал он. И, не удержавшись, похвастался: — Друзья из Италии прислали. Вещь у нас просто неизвестная. Фантастика!
Что касается оберегаемых им женщин, они вместе с остальными членами ученого совета сгрудились в дальнем углу, где шло какое-то энергичное обсуждение.
— Да что ж он, не мужик? — непривычно возбужденно вопрошал возвышающийся над остальными могучий Григорий Яковлевич Пуринашвили — когда-то знаменитый ватерполист. — Это какое счастье для страны, что у нее президент — прошу прощения у дам — с членом. Наш мормудон и рад бы — а кроме собственной страны, никого другого э… не в состоянии.
— А я согласна с Григорием Яковлевичем! — боясь быть перебитой, выкрикнула кудрявая женщина, в фигуре которой угадывалось прежнее изящество, — заслуженный деятель науки Клавдия Васильевна Шергова. — Зажрались они, вот что я скажу. И это, помянете меня, точка отсчета их конца. Проблем у них настоящих нет, если всей страной уж с полгода обсуждают, имел он ее или не имел.
— Нет уж, давайте не передергивать! — потребовала раскрасневшаяся, задыхающаяся Анна Владимировна Галанина. Расползающаяся талия ее была затянута тоненьким игривым пояском, и поэтому говорить она могла только короткими фразами. Судя по азарту, именно ее предыдущая реплика вызвала реакцию и Пуринашвили, и Шерговой. — С кем он там и что, — Анна Владимировна запунцовела с новой силой, — это не знаю. Но есть ложь под присягой. И тут происходящему иная цена. Нам пока недоступная.
— Что значит — недоступная? Кому? Вы на что намекаете?! — с удивительной остротой отреагировала Шергова.
— Что считала нужным, то и сказала. — В голосе Галаниной моментально пробудилось ответное раздражение.
— А право на частную жизнь уж и в расчет не принимаем? — желчно крикнули от окна. Судя по дребезжащему голосу, спорящие разбудили старейшего члена совета — Николая Павловича Станковича.
— Николай Павлович, господа, только не волнуйтесь, — не в первый раз напомнила находящаяся в гуще возбужденных мэтров науки и улыбающаяся навстречу приближающемуся Максиму Наташа Власова.
На сей раз страсти кипели по поводу романа Клинтона и Моники Левински.
— А, Максим! Ну-ка отчитайтесь! — азартно разглядел Флоровского согнувшийся от замучивших колик в почках доцент Рюмин. — Что в Белом доме говорят по этому поводу?
— Как раз только оттуда! Говорят, пора завязывать, а то в России из-за этого все ученые перессорились. Просто-таки стагнирует наука! — бодро отшутился Максим.
По укоризненному взгляду Наташи, по ставшими отчужденными лицам увидел, что шутка не принята, и оттого обозлился:
— Да что, в самом деле! Других проблем у нас нет? Есть!
— Именно! — поддержал входящий следом Юрий Игнатьевич Мельгунов. — И не какие-то там заокеанские… Прошу рассаживаться, коллеги! — а как раз от нас с вами зависящие. Как сделать, чтоб перестать существовать, а начать, будем говорить, жить. Для того и собрал вас.
И, демонстрируя значимость происходящего, Мельгунов не пошел в президиум, а уселся тут же, среди прочих, за огромным овальным столом, показав Максиму кресло справа от себя.
