— Вот это называется напугать ежа. Да что общественность! Окститесь — кому сейчас до чего дело есть? — снисходительно остановил разволновавшегося старика Онлиевский. — Ладно, не переживайте так. Дадим вам что-нибудь. И лабораторию какую-нибудь оставим. Паяйте себе.
— Ну, прощайте. — Он удивленно мотнул головой. — А вот кого я, похоже, точно недооценил, так это Забелина, — как разыграл партию мужик. Вот кто подлинно академик! — И Онлиевский вышел, за ним хлопнула дверь приемной.
«Забелин?!» — Лицо Мельгунова покрылось потом, вытянутые в струнку губы задрожали. Весь предыдущий, казавшийся нелепицей разговор разом выстроился в логическую цепочку.
Он нажал на кнопку, ищущим движением нащупал и придвинул под себя кресло.
— Вызывали? — Вбежавшая секретарша в тревоге всматривалась в директора института: за последний год дважды приходилось вызывать неотложку.
— Где?! Флоровский где?
— Максим Юрьевич, он с утра куда-то… Может, Власова знает, она в приемной… Юрий Игнатьевич, вам плохо.
— Власову сюда.
Наталья, перепуганная, как и все, неожиданным визитом и через открытую дверь прислушивавшаяся к голосам в кабинете, вбежала тотчас. Вбежала и обмерла.
— Флоровский — в «Светоч» уехал?
— Юрий Игнатьевич!
— Он к Забелину поехал?!
— Да, но… Это не то, что вы думаете.
— Стало быть, вот оно что. Ступайте вон. Хочу побыть один.
— Юрий Игнатьевич, мы как раз собирались объясниться, — вскинулась было Наталья, но потерянно замолчала: сквозь растопыренные пальцы за ней наблюдали страдающие, все понявшие глаза.
Подвальчик был заполнен чуть на треть — после кризиса контингент резко схлынул.
— Алексей Павлович! — подбежала с неловкой улыбкой метрдотель. — Не ждали.
— Вижу! — кивнул Забелин — «персональная» его кабинка была занята, и на стене выделялось свежее пятно от сорванной таблички.
— Сейчас по соседству накроем.
— Да мы как-нибудь бочком у стоечки, — гордо отказался Максим. — Реактивные вы наши.
— По двести коньяку напузырь, — обратился он к бармену.
— Ну, чин-чин? За несбывшиеся надежды.
И с меланхолической этой ноты сорвался:
— Но почему судьба такая несчастливая? Всякий раз, как доброе дело сделать норовлю, тотчас в дерьме оказываюсь. Зарекался уже. И вот опять. Думал, альма-матер, наука — святое дело.
— Если можно, потише, — попросил бармен. Вскрики Максима нарушили гармонию элитарного ресторана.
— Что?!
— Извините! — Бармен успокаивающе поднял ладони — глаза громкого посетителя горели отчаянностью.
— Но на тебя я не в обиде. Ты как раз свое дело сделал. И банку денежку принес, и себе с полмиллиончика заработал. Выполнил, можно сказать, поставленную социальную задачу… А ты чего глазеешь, абориген? Если уж подслушиваешь, так хоть наливай вовремя. Еще два по двести, — неприязненно скомандовал он бармену. — А вот куда я от себя денусь? А Наталье что скажу? Она-то все победу справляет — уж таких планов насчет института нагородила. Ее да Астахова твоего послушать, так через год мэнээсы по пятьсот долларов получать станут. Будут они теперь получать пособия по безработице.
— Так что предлагаешь?
— Чего уж предлагать, когда раком поставили? Теперь как в анекдоте — расслабься и получай удовольствие. Хорошо хоть не задаром. Как там наши с тобой резвушки говорили? Мы не из-за денег. Но лучше дайте.
— А если не отдаваться? — Забелин увлеченно созерцал блики в бокале.
— Плесни-ка, браток, еще сотняшку. — Максим сноровисто катнул бокал. — Так вы тут чего-то как будто…
— Акции на твоей компании. Кредит получен аж на пять лет. За пять лет можно отработать.
Он глотнул коньяку.
— И это мне ТЫ предлагаешь? А как же банк? Ты ж для всех там штрейкбрехером становишься. Потому что на пятнадцать миллионов подставу делаешь.
— Есть, конечно, проблемы. Сказать по правде, и сам колеблюсь. Но все-таки если выбирать: не по-божески это — одних спасать за счет других.
— Чегой-то?! — поразился услышанному Максим. — Эва как ты до сих пор по Юльке страдаешь.
— Положим, страдаю. Так что?
— В другой стране — «да».
— А здесь?
— А здесь полный абзац. Я, конечно, отдаю должное твоему порыву. Но по-моему, ты сам не очень в себе. Уж если тебя семнадцатое августа ничему не научило. «Двигать» что-либо в этой стране без мощной «крыши»? Утопия это, Стар. Да еще теперь, когда на нас на прямую наводку вывели АИСТ. Этот, сколь слышал, сантиментами не отягощен — разотрет и скажет, что так и було. Я не камикадзе. И в эти игры отыгрался. Уеду я обратно, — ответил он на безмолвный вопрос. — И теперь уже навечно. Там, конечно, таких завихрений нет, — тупые правильные буржуины сидят. Но может, в том и прелесть, что тупые. Сегодня я окончательно понял: здесь никто и не думает играть по правилам.
И вдруг всхлипнул.
— Прости! Нервы ни к черту! Пойду я. Наталью надо еще подготовить. Ладно, не робей, друган! Все на себя возьму.
— И что ты, любопытно, собираешься взять?
