Они с трудом пробрались через бесчисленные ряды столов к боковому выходу и покинули зал. Здесь было прохладно. Как только за ними закрылась дверь, голос Грорка сразу заглох и превратился в едва различимое бормотание.
— Ну, друг, скажи спасибо, что я тебя выручил, — сказал Бернс с ухмылкой.
— А что произошло? — спросил Палмер. — Почему так срочно понадобилось мое присутствие здесь?
Бернс усмехнулся:— Грорк страдает словесным поносом. Разве это не уважительная причина, чтобы удрать?
Палмер с легкой улыбкой покачал головой:— Вы думаете, в зале не заметили, как сначала вы говорили с Калхэйном, а только потом подошли ко мне?
Глаза Бернса на мгновение сузились, но тут же раскрылись, и он громко расхохотался. — Ну что ж, вы быстро учитесь уму-разуму, мистер Палмер, — сказал он. — Благодаря тому, что мы только что проделали, у полдюжины руководителей сберегательных банков, сидящих в зале, сейчас предынфарктное состояние.
— И все же, несмотря ни на что, большинство голосов в Олбани [Олбани — столица штата Нью-Йорк, где работает законодательное собрание штата и находится резиденция губернатора.] у республиканской партии, — задумчиво сказал Палмер. — Едва ли деятель демократической партии, пусть даже с таким весом, как у Калхэйна, станет причиной бессонной ночи для кого-нибудь из наших расчетливых друзей.
Глаза Бернса заметались по сторонам, и у Палмера мелькнула странная мысль, что брошенная им фраза чувствительно задела Бернса, который сейчас быстро оглядывался, будто ждал новых ударов.
— Душечка, — сказал Бернс. — Ну скажите мне, пожалуйста, кто и где сказал, что республиканская партия единым фронтом выступает за владельцев сберегательных банков? Может быть, я проспал, может быть, Моисей спустился с горы и начертал одиннадцатую заповедь? — Он тихонько захихикал себе под нос с каким-то булькающим отзвуком, и Палмер понял, что Бернс основательно пьян.
— Это общеизвестно, — ответил Палмер. — А у вас другие соображения?
Бернс выразительно пожал плечами и тут же похлопал Палмера по руке. — У меня нет никаких особых соображений, — сказал он, придав неожиданно своему голосу нарочитую многозначительность. — Если я чтонибудь хочу сообщить другу, то выкладываю все прямо и откровенно.
— Ну что ж, выкладывайте, — усмехнулся Палмер, подхватывая ньюйоркский жаргон Бернса.
— Вся эта собачья грызня в Олбани, — начал объяснять Бернс, — вовсе не связана с борьбой партий. Ты понимаешь, что это значит?
— Это значит, что сверху еще не дали указаний.
— Какой цинизм, — сказал Бернс, скривив губы. — Нет, деточка, ошибаешься. Это попросту означает, что когда банкиры начинают между собой потасовку, то представители законодательной власти чуют запах денег.
— Боюсь, что я начинаю понимать, о чем идет речь, — сказал Палмер.
Бернс в подтверждение кивнул головой:
— Приняв решение не рассматривать это как часть программы той или другой партии, бойкие ребята из законодательного собрания в Олбани смогут выдоить из ситуации все до последнего цента. Да, они обставили все это так, чтобы уйти с битком набитыми карманами, уж они-то получат свою долю пирога.
— Иными словами, — сказал Палмер, понимая, что ему не следовало бы развивать далее эти кулинарные сравнения, но не в силах сдержать себя, — они будут чавкать, забравшись всеми четырьмя копытами в кормушку. Бернс безмолвно уставился на Палмера, почувствовав скрывающийся в его словах сарказм, но не улавливая его сути. — Слушай, — сказал он доверительно, мягко произнося каждый слог, — после того как эта волынка здесь окончится, у меня дома соберется кое-кто из подходящих ребят. Загляни ко мне. Тебе не помешает небольшое внутривенное вливание.
— В котором часу?
— Часиков в одиннадцать, — сказал Бернс. — Это не рано для тебя?
— Рано? — переспросил Палмер. — Я не знаю, как дотяну до одиннадцати.
Золотистые брови Бернса поползли было вверх, но тут же опустились. Он понимающе подмигнул: — Ну, а что-нибудь часочков в десять, а?
Из зала раздались бурные аплодисменты.
Проторчав примерно с полчаса у стойки бара, Палмер вернулся в зал как раз в ту минуту, когда Большой Вик Калхэйн заканчивал свою пространную речь.
