Кан от природы был осторожным человеком, работа сделала его чуть ли не параноиком. Ему совсем не хотелось, чтобы его поймали или даже просто снова услышали о нем. Он предусмотрительно изменил свою внешность: кожа стала на три тона темнее, волосы приобрели неприметный, русый цвет, а бороду он попросту сбрил. Одет он был в аккуратный деловой костюм. Он не упустил из виду ни малейшей детали, даже распорол стежки на зашитых карманах нового, с иголочки, пиджака. Он вообще имел привычку зацикливаться на деталях. Больше всего ему нравились очки в роговой оправе от парижского дизайнера Алена Микли, тонкие, стильные, изысканные. Он так до конца и не решил, то ли выглядит в них на десять лет моложе, то ли смахивает на клерка нетрадиционной сексуальной ориентации. Единственное, в чем он был уверен, — теперь его внешность не имела ничего общего с доктором Мордехаем Каном, в недавнем прошлом известным профессором физики в университете имени Давида бен-Гуриона, директором отдела исследований в области квантовой физики в национальных лабораториях «Гаарец» и консультантом неких израильских подразделений особого назначения, до того засекреченных, что у них не было даже названия, они как бы вовсе не существовали. Камуфляж завершала пара туфель от Бруно Мальи.
Частично он следил за дорогой, а частично пытался реконструировать расследование с точки зрения его преследователей. Его измененная внешность вряд ли обманет их надолго. Это лишь временное прикрытие. Разыскивающие его люди настроены решительно и отлично знают свое дело. И ему неизвестны все их секреты.
К этому моменту они уже, наверное, нашли брошенную им лодку и установили его присутствие на пароме, следовавшем на Кипр. Им трудно будет вычислить, с каким судном он отправился из Ларнаки. Но с их настойчивостью и, возможно, в силу какого-то допущенного им прокола они могут узнать, что он отплыл на борту парохода
Единственное, что им было доподлинно известно, — с его грузом он не воспользуется самолетом.
Практически бесконечное множество возможных решений, из которых он мог выбирать, успокаивало его. Если он станет придерживаться плана, того самого генерального плана, который тщательно разрабатывал в последние полгода, он станет для них просто невидимым. Им не поймать его: числа не позволят. Европа слишком большая, а в Подразделении не так уж много сотрудников.
Однако даже теперь, за рулем автомобиля, он не мог отделаться от подозрения, что где-то — еще на этапе тщательнейшей подготовки операции — он ошибся. Оставил какую-то улику. И именно эта мысль заставляла его с опаской поглядывать в зеркало заднего вида, когда ему следовало смотреть вперед, и не дала сомкнуть глаз ночью, пока он плыл в Афины, и даже сейчас, когда он летним солнечным днем ехал на скорости сто километров в час, бросала его в дрожь, так что руки у него покрывались гусиной кожей.
В безопасности он будет, лишь когда доберется до Вены и там закончится эта двадцатичасовая поездка по «мягкому подбрюшью Европы» — через Болгарию, Венгрию, Югославию. По пустынным дорогам и безлюдной сельской местности.
До тех пор он был одиночкой.
Он был уязвим.
Он был мишенью.
Прошло несколько лет с тех пор, как Адам Чапел в последний раз сидел в одном из небольших уютных конференц-залов, где банкиры и менеджеры проводят встречи со своими клиентами. Знакомое чувство все больше заполняло его по мере того, как он узнавал непременные символы финансового благополучия и привилегированности. Окна в обрамлении бархатных штор; легкие тюлевые занавеси под ними задернуты — пропуская дневной свет, они оставляли от изумительного вида за окном лишь расплывчатый силуэт. Поверх обычного однотонного паласа расстелен неброский, но оттого не менее великолепный персидский ковер. На стенах — гравюры со сценами охоты. Из мебели в зале имелись только антикварный стол для переговоров, с когтистыми лапами вместо ножек, и вокруг него четыре кресла в стиле Людовика XV. Оглядываясь по сторонам, Чапел вспоминал, с какой гордостью он когда-то принимал в подобном зале своих клиентов. Ее можно было сравнить с восторгом ребенка, которому позволили сесть за стол вместе со взрослыми, или с гордостью рабочего, допущенного в элитный клуб.
Дверь отворилась, и в зал вошла с папкой в руках сотрудница банка — миниатюрная неулыбчивая женщина с кичкой на затылке. Она молча подошла к Адаму и Саре и поприветствовала каждого из них скупым официальным рукопожатием.
