Автор, укрывшийся за псевдонимом D.O.A. (Dead on arrival / Мертв по прибытии), во Франции признан одним из наиболее интересных современных авторов, работающих в детективном жанре, наследником Жан-Кристофа Гранже и Жан-Патрика Маншетта. Его роман «Время скорпионов» был с большим интересом воспринят в России.Вниманию читателя предлагается новый роман D.O.A. «Смерть от тысячи ран».Маленький французский городок недалеко от Кагора. Здешняя жизнь на поверку оказывается вовсе не такой сонной: обыватели не в силах ужиться с «чужаками», они охотятся за своим чернокожим соседом, надеясь выжить его с «их» земли. Полицейские преследуют наркоторговцев и наемных убийц. Тишину буколических пейзажей нарушает шум мотора мощного мотоцикла. Вскоре над виноградниками раздаются выстрелы. Таинственный мотоциклист — «часть той силы, что вечно хочет зла, но вечно совершает благо» — внезапно врывается в провинциальное болото, спасая обиженных, нарушая планы агрессоров, смешивая карты полиции.
У него под ногами твердая, неровная земля. Промерзшая. Батист Латапи споткнулся, чуть было не упал, но в последний момент ухватился за металлический провод, которым подвязаны лозы. Он выругался и поднял глаза к небу. Едва заметная изогнутая рыжеватая полоска да серая тень свидетельствовали о появлении молодой луны. «Пепельный свет луны» — однажды Старик сказал ему, что это так называется. «Пепельный свет», говоришь, ни хрена не освещающий жалкий лунный рожок. Батист отлично знал эту местность, но тут ровным счетом ничего не видать, как у негра в заднице. У негра. Черно. Негр. Черный. Черножопый. Батист даже улыбнулся, так ему понравилась собственная шутка.
Ну да, почти улыбнулся.
Этот Старик со своими словечками, Старик, который все знал. На самом-то деле Старик ничего не знал, он и в школе-то почти не учился. Но вот книги любил. Все книги. Он их прямо-таки пожирал, целиком, ну да, целыми страницами и все такое.
Его Старик. Его отец. Почтенный папаша Латапи. Прежде-то в Муассаке все его уважали. Случись что с виноградниками или проблемы со сборщиками урожая, люди сразу бежали к его Старику.
Теперь там, на небе, ему, должно быть, лучше. Он хотя бы не обязан терпеть то, что приходится терпеть им всем здесь, на земле. Во-во, там Старику точно лучше, чем здесь. К примеру, он не видел, как появилась эта обезьяна. Уже почти три года, как чужак хозяйничает во владениях папаши Дюпрессуара. Это случилось как раз после смерти Старика. Свезло мартышке — Старик ни за что не допустил бы, чтобы тот укоренился на их земле. Будь Старик здесь, он бы не дал воли Дюпрессуару. Старику не нравилось, даже когда
Вконец распалившись, Батист Латапи нервно дернул шерстяную перчатку, зацепившуюся за отросток лозы: он ухватился за него, чтобы не упасть. Перчатка порвалась; выругавшись по-провансальски, крестьянин злобно взялся за щипцы, чтобы перекусить чертов металлический провод. Затем второй, третий, по всей высоте подвязки и на добрый десяток метров в длину. Та же участь постигла ряды лоз за ограждением, а он двинулся дальше. Уже январь, скоро наступит сезон черенкования винограда шасла. И что будет делать этот черномазый, когда ему придется заново натягивать половину ограждения, а? Ну да, что?
Макака в Муассаке? Черный среди нас? Он, видите ли, хочет производить вина АОС![6] Режь! Не будет среди нас баклажана-крестьянина! Режь!
Вот уже час Батист без остановки трудился на участке обезьяны, несмотря на холод, усталость и темноту.
Режь! Должно быть, он уже перекромсал добрую сотню проводов. А конца им все не было. Режь!
Надо вбить в башку этому черномазому — так, чтобы он понял: нечего и думать, что у него здесь получится.
Исчерпав в приступе мстительной ярости все силы, Батист Латапи сделал перерыв. Он задыхался. От возбуждения и желания помочиться он почувствовал тяжесть внизу живота и направился к опушке монашьего леса. Чертова стыдливость, унаследованная от Старика, — несмотря на ночное одиночество и кромешную тьму, чтобы облегчиться, ему необходимо укрыться под деревьями.
Батист шагнул среди стволов и, прежде чем расстегнуть ширинку, огляделся. Внизу, между участками и полями, вилась светлая лента ручья. Со всех сторон круглились серые в темноте холмы, покрытые лозами винограда шасла. Его холмы. Его pais, его прекрасная земля.
Его.
