— Нет, я не жалуюсь. Мое кунфу сегодня куда лучше того, что было у них: они только и умели, что махать мечом, а я цикадой могу слиться с деревом, обезьяной забраться по отвесной скале, змеёй ужалить исподтишка и ночным призраком раствориться в тумане. Если разобраться, всему этому я обязал им. Просто горько немного… — Цзиньчан потряс головой, точно пытаясь отогнать дурные мысли. Потом вынул из рукава «Глаз Будды» — А этот шарик оказался ещё опаснее, чем я думал. Он чернеет в руке и помогает видеть то, что и видеть-то не стоит.
— Чернеет? — удивился Юань. — А этот побелел, точнее, стал мутноватым и белёсым, точно дымом наполнился.
Золотая Цикада бросил на него удивлённый взгляд.
— Белым дымом? А ну-ка покажи.
Юань протянул ему камень. Цзиньчан повертел его в руке, потом замер, сжимая шарики в ладонях, превратившись в медитирующего Будду и точно окаменев. Юань воспользовался этим временем, чтобы переодеться в принесенную Цзиньчаном одежду. Вечером он выбрался из пещеры к реке, выкупался, с радостью заметив, что раны почти затянулись, и теперь с удовольствием ощутил прикосновение к телу свежевыстиранной ткани. От неё пахло домом, тёплым очагом, заботливыми руками женщины…
Цзиньчан, наконец, оттаял и поднялся.
— Да, я глупец. Когда смотришь на мир одним глазом, картинка всегда будет немного перекошенной и неполной. Эти камни сложнее, чем я думал, — он сложил их в шкатулку и захлопнул крышку. — На рассвете выдвинемся в Чанъань. За день доберемся, к вечеру будем в городе.
— К вечеру? Тут же двести ли!
— Ну да, и что?
— Но у нас нет лошадей!
— Почему нет? — удивился Цзиньчан. — Есть, и один жеребец, по-моему, ваш. Он пасся в урочище Синих трав. Видимо, перемахнул через стену во время пожара. Я подрезал ему обгоревший хвост и привёл на постоялый двор моего приятеля Лу Хуана, на выезде из города. На нём и поедешь.
Юань тяжело вздохнул. Неужели его Сяолун жив? Из их шести лошадей только он мог прыгнуть на половину чжана.[1] Стена была выше, но испуганное животное могло и перескочить ограду: ведь загнанная в угол кошка превращается в тигра, и курица становится коршуном…
Но как ни странно, отъезд дался Юаню легче, чем он ожидал. Раньше ему казалось, что он просто не может оставить эти места, где родился и вырос, где оставались родные могилы, но теперь покидал их почти без сожалений. Близких похоронят на крохотном фамильном кладбище уже без него. Когда-нибудь он, может быть, и вернётся на дорогие могилы, но пока об этом надо забыть. Цзиньчан прав: ему надо начинать жить своим умом, опираясь только на себя…
Нечего привязываться к гробам.
________________________________
[1] Чжан — три метра.
Обмани своих, обещав им лёгкую победу.
Толкай их вперёд, отрезав пути к отступлению.
Загнанная в угол собака перепрыгнет через стену,
но опасность не должна быть смертельной.
На постоялом дворе на выезде из города их в конюшне действительно ждал Сяолун вместе с огромным чусским скакуном. Юань обнял коня за шею и сглотнул комок в горле. Он дал себе слово не поддаваться чувствам и поспешно спросил Цзиньчана, что тот собирается делать в столице.
— Я выпускник каллиграфической школы Шусюэ.
— И куда же ты теперь направишься?
— В Гоцзысюэ, разумеется.
Юаню показалось, что он ослышался.
— Школу Сынов отечества?
— Да.
Юань только покачал головой. Золотая Цикада был, конечно, неглуп, но явно себя переоценивал.
Они выехали из города. Дорога вилась среди изумрудных склонов, пейзажи вокруг дышали древностью и величием, словно страницы старинного манускрипта. Горы, увенчанные снежными шапками, возвышались, как стражи вечности, реки извивались среди долин, а деревни, разбросанные по холмам, дымились очагами. В них кипела жизнь, полная забот и радостей, и Юань не мог снова с грустью не вспомнить, что у него теперь нет дома.
Немного погодя Юань повернулся к Цзиньчану, осторожно выразив то, что вызывало в нем мучительное недоумение.
— А ты уверен, что поступишь туда? Я слышал об этой шуйюань. Туда попасть невозможно.
Цзиньчан пожал плечами и неожиданно спросил.
— А ты когда родился-то, братец Бяньфу?
— В год огненной Лошади[1].
— Да? Я тоже. А в какую луну?
— В восьмую. За день до полнолуния.
Цзиньчан сморщил нос и тут же насмешливо хмыкнул.
— Удивительно. Я тоже родился в восьмую луну. Но за три дня по полнолуния.
— Значит, ты старше.
— Разумеется, — ответил Цзиньчан так, словно и не сомневался, что разница в два дня наделяет его подлинным старшинством. — Давай перекусим.
Они уже подъезжали к придорожной харчевне возле курьерской станции Мавэй. Ее стены, будто исписанные свитки, хранили впитавшийся за годы аромат звездчатого аниса и кунжутного масла. Внутри, под тусклым светом бумажных фонарей, клубился пар свежесваренного риса, нос щекотали запахи лапши и сочной жареной свинины.
