«Мя-я-я», - вдумчиво отвечает мне уродец, еще одна сопля норовит упасть на пол.
- Ну протупил, - каюсь я и прикасаюсь кончиком пальца к переносице обормота. Последняя сопля все-таки срывается вниз, а Вискарь пару раз моргает. – Жрать хочешь? – ставлю я монстра, теперь не сопливого, на пол и все-таки набираю воду в чайник. Иду к холодильнику.
Кот оказывается рядом тут же: трется, выгибает спину, хрипло мурлычет.
- Будем считать, ответ положительный.
В холодильнике тишь да гладь, только в морозилке жратва для Вискаря.
Через пятнадцать минут кот трескает свой ужин, а я тяну чай, прикидывая, что можно заказать. Лезу в карман за телефоном и… Ругаюсь сквозь зубы.
Зарецкий, мобильник – не ты, двадцать четыре на семь без подзарядки работать не может. Приходится тащиться в гостиную за шнуром.
А потом я ругаюсь еще раз, потому что нахожу записку от Лис для Дашки и вижу ее пропущенные, слушаю ее голосовые.
Ховринка…
Громова была в Ховринке…
Когда эту херню уже снесут к чертям? Что еще там должно произойти, чтобы ее сравняли с землей?
Я злюсь. На себя и на Лис. На совет тоже. Как будто они не в курсе, что это за место, как будто не понимают, что…
- Аарон, - доносится из-за спины, когда я уже готов метнуть мобильник в стену.
Я оборачиваюсь так резко, что выливаю чертов чай, ставлю кружку на столик, опускаю туда же телефон, запускаю другую руку в волосы.
Смотрю на нее и ощущаю… вину… Огромную, как небо, давящую. Лис расслаблена, голос немного хриплый, и она опять проснулась раньше, чем должна была.
- Ты звонила… - качаю головой. – Прости, Эли.
- За что ты извиняешься? – Громова стоит на нижней ступеньке лестницы, в тонких черных спортивках и чистой футболке, с мокрыми волосами, все еще немного бледнее, чем обычно, и действительно удивленно смотрит на меня, немного склонив голову. Она…
Мне рвет крышу.
Я почти сметаю Лис, вжимаю в себя, зарываюсь носом в короткие волоски у шеи сбоку, втягиваю запах несколько раз, а потом набрасываюсь на губы. Не могу себя контролировать. Перестать вдавливать Эли в себя с такой силой, перестать терзать ее рот. Я усаживаю Громову на спинку дивана, чувствуя, как она туже обхватывает меня ногами, как почти с таким же голодом отвечает на поцелуй. Меня крошит на осколки от ее движений, от вкуса губ, от тонких пальцев, натягивающих футболку внизу. Меня ломает от языка, ласкающего мой, от шумного дыхания, от того, как чертовски охренительно она ко мне прижимается, как выгибается под моими руками.
Я провожу вдоль ее нижней губы, собирая, растирая на языке забирающий остатки разума вкус, смакуя и растягивая каждый миллиметр. Я впиваюсь пальцами в бедра, спускаюсь руками ниже, ведя вдоль ног.
Эли натянута, возбуждена, взведена. Движения резкие и отрывистые, агрессивные, почти грубые. Лис всхлипывает, когда я отрываюсь от ее губ, чтобы почувствовать на языке сумасшедший пульс на шее. И этот всхлип – дуло у моего виска.
Прошивает на вылет и раздирает в клочья.
Я еще теснее прижимаю Элисте к себе, запускаю жадные, нетерпеливые руки под футболку, чувствую под пальцами бархат кожи, жар. Очерчиваю талию, провожу по спине, пересчитывая позвонки, прикасаюсь к напряженному животу.
И ниже.
Кожа на шее на вкус как специи: пряная и терпкая. От волос немного пахнет моим шампунем.
- А…
Я не даю ей ничего сказать, затыкаю рот новым поцелуем, впиваюсь в сочные губы, врываюсь в жар, провожу языком по небу и атакую ее язык. Ныряю пальцами под резинку чертовых узких штанов.
Там очень горячо и влажно. Мне нравится то, что я чувствую, как чувствую. Мне нравится, что Лис царапает мои плечи и спину сквозь футболку, что прогибается назад под каким-то нереальным углом из-за моих движений пальцами. Мне нравится, что она такая же голодная, как и я. Мне нравится, что ее ад и свет разлиты вокруг хмельным вином и горячим воздухом, что запах глинтвейна с каждым моим движением только усиливается.
Она невероятная.
И мне чертовски мало. Я хочу прикасаться к ней везде, чувствовать под собой и вокруг, чувствовать себя в ней.
Отстраняюсь, почти отдираю себя от Эли, чтобы сделать вдох. Хочу стянуть с нее футболку, хочу стащить долбанные слишком обтягивающие штаны, разложить Громову на диване и вколачиваться до тех пор, пока хватит сил.
Эта страсть похожа на ярость. Кипит, выкручивает, выворачивает, ломает кости. Ставит меня перед ней на колени.
Но я не успеваю ничего сделать. Эли первой сдергивает мою футболку, смотрит потемневшими теперь индиговыми глазами, закусывает губу. Касается моей груди, проводит ногтями от ключиц к животу, сжимает член сквозь джинсы. Неторопливо, тягуче. Дразнит.
- Лис, - рычу, перехватывая руки. – Ты доиграешься.
- Может… - выдыхает она хрипло, - я хочу. Доиграться, - и кусает, притягивая к себе, заставляя наклониться. Зубы смыкаются на мгновение на шее и тут же отпускают, ее горячий язык выводит дорожку на месте укуса, выдирая из меня шумный выдох. Ее губы обжигают кислотой, подстегивают, усиливают голод.
