- Она не знала? – пищит из своего угла Кукла удивленно, наконец-то подавая голос.
- Знала, - так же удивленно отвечает ей светлый, он удивлен, скорее всего, ее присутствием здесь, кажется, что за время разговора Ковалевский успел забыть про свою подопечную, - но только самый минимум.
- Кого-то еще подозревали?
- Ближний круг. А по факту всех подряд и никого конкретного.
- В какой момент Игорь поехал?
- Когда дело совсем заглохло. Мы полгода примерно искали активно, а дальше… - Ковалевский кривится, морщится, трет в раздражении лицо. – У нас просто не было ресурсов, я просто не мог больше этим заниматься постоянно, были и другие дела. И Игорь начал искать сам, таскал нам газетные вырезки с, как он считал, похожими случаями, орал, угрожал, опять пропадал на несколько дней, потом на недели, месяцы. Говорил, что ему снится Алина, говорил, что знает, что она жива, говорил, что это Совет во всем виноват. Потом уволился.
- Совет? Были какие-то конкретные обвинения?
- Алина входила в программу адаптации, - вздыхает Ковалевский. – По требованию Саныча.
- Не сомневаюсь…
- Ага, - кивает светлый, - такие правила. Два раза в неделю, по вечерам, Алина ходила на занятия. Озеров считал, что за ней следили, что тот, кто забрал его дочь, нашел ее именно там.
- И?
- Мы проверяли, тоже пусто. Говорили с психологом и местными кураторами, по нулям. Да и… факт слежки за Озеровой не подтвердился, просто слова Игоря.
- Он подозревал еще кого-то? Что-то еще говорил?
- Нет. Через два года, насколько мне известно, перестал и звонить, и приходить, но на опознания приезжал.
- Как давно последний раз?
- Несколько месяцев назад, наверное. Я не уверен, это лучше узнать у…
- Я знаю у кого, - обрываю Ковалевского, поднимаясь на ноги, бросаю короткий взгляд на Куклу, все еще застывшую на своем месте, на так и сидящего на полу светлого, выдыхаю. – Можете не провожать. Спасибо за чай, Кукла.
И выхожу в коридор, не дожидаясь реакции. Думаю о том, что нужно в первую очередь просмотреть дело дочери Озерова, а потом уже заняться материалами по трупам и по самому Игорю. Думаю о том, что в Ховринку, скорее всего, придется ехать уже завтра, и о том, что стоит все-таки позвонить Санычу. С чего вдруг такой интерес к дочери Озерова? Почему вообще дело оказалось у Контроля и почему они им занимались? Почему не милиция?
Я все еще пытаюсь понять, что именно мне во всей этой истории не дает покоя, спускаясь на первый этаж, когда в кармане звонит мобильник.
Трубку я беру не глядя.
- Слушаю?
- Аарон, - на том конце провода Лис, и голос у нее какой-то странный… Напряженный, - ты можешь сейчас говорить?
Я останавливаюсь, застываю, напрягаюсь, потому что мне совершенно не нравится то, как это прозвучало, мне не нравится, что на заднем фоне в трубке я слышу шум улицы, мне не нравятся собственные ощущения. Опять какой-то скрежет на задворках нутра.
- Могу, - отвечаю осторожно. – Где ты, Лис?
- Не у тебя, - доносится сдержанное, а потом тишина.
Что, мать твою, происходит?
Элисте будто не чувствует напряжения в только что произнесенных мной словах, в воцарившейся гулкой тишине подъезда, продолжает так же отстраненно и собранно, не давая ни мне, ни себе и секундной передышки, не позволяя собраться с мыслями и осознать. Возможно, и не чувствует, потому что напряжена не меньше моего.
- Кое-что случилось. Я прошу тебя сейчас не задавать мне вопросов и не пытаться меня переубедить. Я звоню тебе, чтобы сообщить… сказать, что мне надо какое-то время, недолго, возможно, несколько дней, чтобы разоб… - она обрывает себя на полуслове, тяжело сглатывает, и такое чувство, что тот же самый комок, что и у нее, продирает и мое горло. – Господи, как все это убого звучит… - голос становится глуше, жестче, Лис явно недовольна собой и тем, что происходит, злится, потому что понимает, что у нее не получается объяснить. – Я прошу тебя, Зарецкий, слышишь, не обостряй, пожалуйста. Мне действительно очень нужны эти несколько дней. У меня в голове полная жесть. Я не…
- Что ты «не»? – цежу сквозь стиснутые зубы. - У тебя хреново получается, Лис.
Слышу, как она давится воздухом. И злюсь. Злюсь из-за невозможности, чудовищной силы, с которой меня вдруг тащит по битому стеклу. Хотя не должно вроде, или должно?
- Аарон… - мое имя прошивает меня новым разрядом, я прижимаю трубку к уху с такой силой, что в руке трещит пластик, жду от нее еще хотя бы слова. Полслова, какого-то намека. Но Лис молчит. И мне приходится брать себя в руки, с чудовищным усилием собирать в кучу, сшивая разодранные ее словами мышцы и кожу.
- Эли… - у меня получается так же хреново. По крайней мере, с первой попытки. Я утыкаюсь лбом в холодный металл подъездной двери, закрываю глаза, стараюсь расслабить пальцы, стискивающие трубку. Придушить собирательницу – чем не выход? Сначала найти, а потом придушить, выдрать, как девчонку, чтобы сидеть не могла, или посадить на цепь, действительно, как собаку. Но это Лис, один намек - и она истает, будто сигаретный дым под потолком «Безнадеги. – Сколько тебе надо времени, Элисте? – выталкиваю из себя слова.
