Третьим «монархом» Дриттенкенихрайха был певец — избираемый на пять лет талант, которому присуждалось нетленное звание «Король поп-музыки». Эта древняя традиция уходила своими корнями в те времена, когда пением отгоняли птиц от свежих посевов. «Поп» было сокращением от «попанц», [16] то есть от «пугала». Существовали иные трактовки, в том числе и пошловатые, но они категорически отметались самими певцами. Чтобы доказать свое происхождение от пугала, они одевались в яркие блестящие одежды, неистово бренчали на лютнах и голосили особенно немузыкально. Самый шокирующий бард и становился королем. Ему доставались народная любовь и премия — золотая фигурка огородного пугала.
Нынешним «королем попа» был Филипп Кирххоф, [17] довольно сносно перепевавший чужие песни.
Кроме заимствований нынешний властитель муз прибегал к исполнению бессмысленных песен, составленных из двусмысленных междометий. Например, композицию «Дива», раздобытую за рубежом и переработанную Филиппом в вопиющую бессмыслицу, которую по-русски можно передать примерно так:
Пелось это с исключительным пафосом, словно отступать корыту было некуда, позади Федора.
Простота Кирххофа была хуже воровства, поэтому люди его любили. Рамштайнт оказывал материальную поддержку и этому властителю дум.
Хельга не знала очень важной детали: Шлюпфриг, незадачливый похититель полкового знамени, не случайно устремился в Дриттенкенихрайх. Зверь бежал на ловца. Дело в том, что Рамштайнт имел маленькую слабость — страсть к коллекционированию магических артефактов. В его кладовой уже лежали Астральный Мегасвисток, Сакральная Скалка, Волшебная Фиговина и даже Колдовской Горшочек Со Смехом. Хозяин не знал, как пользоваться этими предметами. Исключение составлял лишь Горшочек. В минуты грусти верховный преступник заглядывал внутрь артефакта и невольно предавался безудержному лечебному хохоту.
Рамштайнт полагал, что собирание великих вещиц делает его кем-то большим, нежели главарем преступного мира. Он мечтал обо всех известных священных реликвиях, но особенно о последней известной — о штандарте легендарного Николаса Могучего.
— Воистину это великолепный предмет, коль скоро Николас стал героем буквально за пару дней!
Знал бы Рамштайнт, что знамя шло к нему само…
Во время следующего коврового перелета Коля Лавочкин решил во что бы то ни стало сбежать от ненавистного прапорщика. Парень обнаружил в себе богатые залежи злорадства: глядя на зеленеющего от воздушной болезни Палваныча, солдат не мог сдержать удовлетворенной улыбки.
Хельга щадила Дубовых — вела ковер помедленнее и без виражей.
К вечеру погода изменилась. Небо затягивалось тучами. Земля потемнела: недавно был дождь. Прохлада и влажность не добавляли комфорта.
Лес закончился, начались бескрайние поля. Наконец появились полосатые пограничные столбы.
Прапорщик не выдержал:
— Давай вниз!
Стоило ковру лечь на землю, Палваныч рухнул коленями в грязь. Он тяжело дышал, держась за тугое пузо. Затем, решив попить, чтобы унять желудочные спазмы, потянулся к лужице. Чуть мутноватая вода собралась в отпечатке коровьего копыта,
— Пауль, не пей, козленочком станешь! — предостерегла Хельга.
— И ты издеваешься… — с упреком прохрипел прапорщик и втянул губами живительную влагу.
В тот же миг его тело стало истончаться, из кожи полезла густая серая шерсть, кочанообразный череп сузился и «усох», а из макушки прорезались маленькие рожки. Ноги и руки также исхудали, пальцы скрючились и превратились в копытца. Палваныч потерял не менее двух третей веса. Несчастный стоял на всех четырех, одежда мешком висела на тщедушном тельце.
— Вот тебе, бабушка, и серенький козлик… — протянул ошарашенный Лавочкин.
Прапорщик мекнул, очевидно, желая сказать: «За козла ответишь».
Речевая неудача удивила козлика Палваныча. Он принялся вертеть рогатой головкой и беспокойно переступать с ножки на ножку.
— Любовь моя! Отчего же ты меня не послушался? — Страхолюдлих пала на колени, впрочем, на ковер, а не в грязь. — Знаешь, как трудно расколдовать эти чары?
— Me? — спросил Дубовых. Хельга погладила Повелителя Тьмы.
— А вы не врали? — подал голос солдат.
— Насчет чего? — Ведьма обернулась, стирая слезы со щек.
— Ну, насчет того, что его трудно расколдовать.
