— Я говорил вам, что у меня были чувства по отношению к моей жене, — тихо начал он, — и они были. Близость. Дружба. Преданность. Мы были знакомы всю жизнь; наши отцы дружили, я знал ее брата. Она была мне как сестра.
— А ее это устраивало? Быть вам как сестра?
Он посмотрел на меня одновременно и раздраженно, и заинтересованно.
— Жить с вами, должно быть, нелегко… Да, полагаю, что ее все устраивало. По меньшей мере она никогда не выражала неудовольствия.
Я лишь глубоко вздохнула. Лорду Джону стало не по себе, он поскреб шею.
— Я был ей мужем в общепринятом смысле, — посчитал он нужным оправдаться. — То, что у нас не случилось собственных детей, не моя…
— Стоит ли мне об этом знать?
— Не интересно? — Он говорил по-прежнему тихо, однако лоск дипломатичной любезности слетел; голос прозвучал достаточно зло. — Вы спросили, зачем я приехал, что у меня на уме, обвинили меня в ревности. Похоже, вы не хотите знать правду, потому что она помешает вам думать обо мне так, как вам хочется.
— Откуда вы, черт возьми, знаете, что мне хочется о вас думать?
Рот лорда Джона искривился в усмешке.
— А вы считаете, что не знаю?
Я посмотрела ему в глаза, не желая что-либо скрывать.
— Вы сказали о ревности, — тихо произнес он спустя минуту.
— Да. Вы тоже.
Он отвернулся и, помолчав, продолжил:
— Когда я узнал, что Изабель мертва… я ничего не почувствовал. Мы жили вместе много лет, хотя и не виделись в последние два года. Мы делили постель; делили жизнь. Я должен был что-то чувствовать, тем не менее…
Он глубоко вздохнул. Я видела, как взметнулись простыни.
— Вы говорили о великодушии, но это не то… Я приехал, чтобы узнать, могу ли я еще хоть что-то чувствовать… — Лорд Джон лежал отвернувшись и глядя в полуоткрытое окно, за которым темнела ночь. — Мне нужно знать, умерли мои чувства или всего лишь Изабель.
— Всего лишь Изабель? — повторила я.
— По крайней мере, стыд я еще чувствую, — наконец прошелестел он едва слышно.
Судя по темноте за окном, была глубокая ночь, огонь почти угас, и ломота в костях говорила, что мне давно бы пора лечь в постель.
Иэн, простонав, беспокойно заметался в постели, Ролло подскочил и стал его обнюхивать. Я подошла и обтерла племяннику лицо, взбила подушку и расправила простыни, утешительно бормоча что-то ласковое. Он проснулся лишь наполовину. Я поднесла чашку к его губам и по глоточку дала ему выпить настойку.
— Утром тебе станет получше.
На шее появилась сыпь, пока что небольшая, но жар немного спал, и складка между бровей разгладилась.
Я снова обтерла ему лицо полотенцем и уложила на подушку. Иэн тут же уснул, устроившись щекой на прохладном хлопке.
Настойки осталось совсем немного. Я слила остатки в чашку и поднесла ее лорду Джону. Он слегка удивился, но сел в постели и принял чашку у меня из рук.
— Ну а теперь, когда вы приехали и посмотрели на него… У вас еще есть чувства? — спросила я.
— Есть. — Лорд Джон поднял к губам чашку и одним глотком выпил настойку. — Помоги мне, Господь, — сказал он так безыскусно, что я даже не рассердилась.
Всю ночь Иэн вел себя беспокойно, а к рассвету задремал. Я воспользовалась представившимся случаем и прилегла, намереваясь урвать несколько часов сна, однако вскоре подскочила от оглушительного рева мула Кларенса.
Кларенс был невероятно общительным животным: как только поблизости оказывался кто-то, кого он считал товарищем — а к этой категории относились все четвероногие создания, — он тут же принимался радостно вопить, приветствуя приятеля. Вопли Кларенса могли мертвого на ноги поставить. Ролло, пристыженный тем, что его потеснили с позиций сторожевого пса, соскочил с постели Иэна и завыл, словно оборотень, глядя в окно.
Вырванная из забытья, я быстро поднялась. Лорд Джон сидел у стола в одной рубашке и тоже выглядел потрясенным — то ли поднявшимся переполохом, то ли моим видом. Отперев замок и отодвинув задвижки, я вышла во двор. Сердце радостно забилось.
И тут же разочарованно ухнуло — это были не Джейми и Билли. Разочарование сменилось удивлением, когда я поняла, что нежданный гость — пастор Готтфрид, лютеранский священник из Салема. Я время от времени встречала пастора в домах прихожан, когда лечила их, но чтобы он вдруг ни с того ни с сего явился ко мне…
От Салема до Риджа было примерно два дня пути, а до ближайшей фермы, где жили лютеране, — миль пятнадцать по бездорожью. К тому же пастор никак не считался опытным наездником; его плащ был весь в пыли и грязи оттого, что несколько раз он, по-видимому, не смог удержаться верхом. Значит, случилось что-то действительно срочное, раз он приехал в такую даль.
— Лежать, чертов пес! — прикрикнула я на Ролло, который рычал и скалил зубы, что крайне не нравилось лошади пастора. — Молчать, кому говорят!
Ролло смерил меня оскорбленным взглядом — мол, что ж, если ты решила пустить в дом явных злоумышленников, я снимаю с себя всякую ответственность.
