— Возможно, все обойдется, — говорил он тоном человека, который пытается убедить самого себя. — Они ведь еще не решили.
— Не решили что?
Роджер скорее почувствовал, чем заметил, как священник пожал плечами.
— Оставить ли меня в живых.
На это нечего было ответить, и оба они снова замолчали. Роджер сидел возле остывшего кострища, баюкая больную ногу, а священник ходил взад-вперед, пока наконец не уселся рядом. Они молча прижались друг к другу, делясь теплом — ночь обещала быть морозной.
Роджер задремал, закутавшись в одну из оленьих шкур, как вдруг раздался грохот.
В хижину ворвались четыре воина-могавка. Один из них кинул в кострище охапку хвороста и поднес к ней факел. Остальные, не обращая внимания на Роджера, вздернули на ноги отца Александра и сорвали с него одежду.
Роджера пинком опрокинули наземь. Священник уставился на него, беззвучно умоляя не вмешиваться.
Один из индейцев поднес горящую ветку вплотную к лицу Александра и гортанно задал какой-то вопрос. Не получив ответа, он провел факелом вдоль тела священника, так близко, что бледная кожа налилась красным.
Когда пламя лизнуло гениталии, на лбу Александра выступил пот, но лицо оставалось бесстрастным. Индеец ткнул в него веткой, и он невольно отшатнулся. Могавк загоготал и вновь махнул факелом. На этот раз священник устоял. Едко завоняло паленым волосом, однако отец Александр не шевелился.
Индейцам быстро наскучила эта забава, и они выволокли священника из хижины.
Роджер медленно выпрямился, чувствуя, как волоски на теле встают дыбом. Снаружи доносились голоса индейцев.
Одежда Александра валялась на полу. Роджер поднял ее, отряхнул от пыли и аккуратно сложил стопкой. Руки тряслись.
Он пробовал молиться, но заученные фразы вылетели из головы. Одни и те же произнесенные им слова заглушал тихий равнодушный голос:
Огонь ему оставили — и, наверное, это был хороший знак. Вряд ли он следующий… Ирокезы не из тех, кто заботится об удобстве осужденных на казнь. Роджер заполз под оленьи шкуры, свернулся клубком и смотрел в пламя, пока не провалился в тяжелый тревожный сон.
Его разбудили крики и громкий топот. Он вскочил и кувырком отлетел от костра, отчаянно озираясь в поисках хоть какого-нибудь оружия.
Шкура на двери поднялась, и в хижину швырнули обнаженное тело священника. Снаружи все затихло. Александр пошевелился и застонал.
Густо пахло свежей кровью; этот запах горячей меди Роджер помнил по недавней охоте на лося.
— Вы ранены? Что с вами сделали?..
Роджер перевернул священника и увидел, что лицо и шея залиты вязкой кровью. В поисках раны он раздвинул спутанные волосы… Правого уха не было; его срезали чем-то острым вместе с внушительным лоскутом кожи над челюстью.
Нервно сглотнув, Роджер прижал к кровящей ране обрывки сутаны, подтащил священника ближе к огню и укрыл его шкурами и оставшейся одеждой.
Тот негромко застонал. Роджер умыл ему лицо и заставил выпить немного воды.
— Все хорошо, — бормотал он, не зная, слышит ли Александр. — Все будет хорошо, они вас не убьют.
А может, пусть лучше убили бы… Что значит отрезанное ухо — просто предупреждение или прелюдия к грядущим пыткам?
Костер прогорел, в тусклом сиянии углей кровь казалась черной.
Отец Александр то и дело дергался, тревожа рану. Уснуть он не мог. Не спал и Роджер, зная, что священнику каждая минута кажется вечностью.
Он клял себя за беспомощность, потому что даже на мгновение не мог успокоить чужие страдания. И дело было не только в сочувствии — от тихих стонов в темноте Роджера охватывал ужас. Если бы священник заснул, он, возможно, сумел бы немного успокоиться.
Наверное, впервые Роджер понял, что заставляло Клэр Рэндалл выходить на поля сражений и залечивать раны воинов: облегчать чужую боль — все равно что унимать свой собственный страх перед смертью…
Наконец, не в силах больше выносить невнятное бормотание, перемежаемое молитвой Всевышнему, Роджер лег рядом со священником и обхватил его руками.
— Шшш, — пробормотал он в уцелевшее ухо. — Успокойтесь. Отдохните.
От холода и боли священник содрогался всем тощим телом. Роджер растер ему спину, провел ладонями по застывшим конечностям и укрыл их шкурами.
— Все будет хорошо. — Роджер говорил по-английски: слова сейчас были не важны. — Слышите меня? Все в порядке.
Он успокаивал не только священника, но и себя самого: обнимать голого мужчину было довольно неприятно… хоть и не столь странно, как могло бы показаться.
Священник цеплялся за него, вжимаясь лбом в плечо. Роджер чувствовал, как по его груди катятся слезы. Он снова принялся растирать Александру костлявую спину, стараясь думать лишь о том, что надо унять его дрожь.
— Представим, что ты собака. Забитая отощавшая дворняжка. Тогда я запросто мог бы тебя погладить. Хотя, наверное, не стал бы… Скорее позвонил в чертову службу отлова животных.
