Девушки, поступавшие на ее курсы, намерены были зарабатывать на жизнь сами, пусть даже им прекрасно было известно, что их ждет «много препятствий: далеко не все пути открыты перед женщиной; предрассудки; убеждение, что бизнес не относится к „естественным женским занятиям“; да, в конце концов, то, что женщина редко получает за свой труд жалованье, признание заслуг или ответственную должность».
Несмотря на налет феминизма, основной упор в бизнес-модели Кэтрин делался на глянец и лоск. Скажем, эти провокационные слова [5] о женской карьере размещались в буклете, имитировавшем «бальную книжечку» дебютантки: обложка из плотного белого картона, переплетенная затейливым белым шнуром. Что, во-первых, полностью отвечало тому имиджу [6], какого добивалась Кэтрин, а во-вторых, намекало на социальный статус многих студенток. К примеру, Хелен Эстабрук сперва училась в масачуссетской школе Бэнкрофта, потом в колледже Вассар, потом в Сорбонне и, наконец, получила диплом курсов Кэтрин Гиббс – хотя знала, что он ей никогда не понадобится. В 1933 году она вышла замуж за Роберта Уоринга Стоддарда [7], основателя крайне правого «Общества Джона Берча», и ее обширнейшее образование пригодилось ей, чтобы стать «безупречно одетой» филантропкой, способной свободно рассуждать на множество тем, «начиная с охоты на птиц в Шотландии и заканчивая школой живописи „бамбоччанти“ в Италии семнадцатого столетия».
С расширением нью-йоркского филиала курсов Кэти Гиббс занятия переехали в дом 247, Парк-авеню, гордо сообщая: «Теперь мы находимся на единственной зеленой магистральной улице Манхэттена, открытой только для частных автомобилей». Молодые леди, изучавшие деловое администрирование [8], машинопись и стенографию без официального перерыва на обед поедали бутерброды прямо за покрытыми зеленым сукном учебными письменными столами, вытряхивая крошки из окна на Парк-авеню. Кругом ревели двадцатые, и нью-йоркские курсы Кэти Гиббс наводняли девушки вроде Хелен Эстабрук: курсы стали для них чем-то средним между пансионом благородных девиц и простеньким колледжем, куда можно было сбежать на годик – оторваться в промежутке между обычной учебой и замужеством, пусть и вкупе с интенсивным курсом машинописи. Но тут грянул «черный вторник», и все кардинально изменилось.
Биржевой крах случился во вторник, в октябре 1929 года. Будущий британский премьер-министр Уинстон Черчилль, оказавшийся в тот день в Нью-Йорке, наткнулся на улице на толпу зевак, глазевших на строящийся небоскреб [9]. Поняв, куда именно направлен их взгляд, он догадался: они спутали рабочего с биржевым спекулянтом, готовым спрыгнуть вниз. Не было ничего странного в том, чтобы заподозрить в уличной толпе потенциальных свидетелей самоубийства: в тот день американцы потеряли столько же людей, сколько во все годы Первой мировой. К четвергу количество смертей вырастет вдвое. Колумнист нескольких изданий Уилл Роджерс, тоже оказавшийся в Нью-Йорке в «черный вторник», заметил: «Чтобы выпрыгнуть из окна, приходится становиться в очередь». Но не все решившиеся на отчаянный шаг действовали столь же публично. Игнац Энгел, отошедший от дел сигарный фабрикант, постелил на кухонном полу одеяло и включил все конфорки. Брокер из Бруклина, к вящему раздражению соседей, насвистывал и распевал гимны, после чего тоже открыл газ, но предпочел улечься не на кухне, а в собственной кровати, одетый в костюм синей саржи, серые лайковые перчатки и суконные гетры жемчужного цвета.
Однако нашлись и те, для кого биржевой крах означал лишь временные финансовые затруднения. Их веселье продолжалось. «Сторк-клуб», «Эль Морокко» и многие другие спикизи продолжили свое существование, всякий раз заполняясь светской публикой, знаменитостями и супербогачами. Шикарный отель «Уолдорф-Астория» открылся в 1931 году – спустя два года после биржевого краха; собственная профессиональная хостес, знаменитая Эльза Максвелл, организовывала костюмированные вечеринки, салонные игры, светские приемы и «игру в старьевщика» (в заданное время требовалось найти спрятанные предметы), чтобы подбодрить богачей. Но поступления подоходного налога резко падали с каждым днем, и министерство финансов США медленно, но верно стало прозревать: только налог на спиртное может спасти от неумолимо растущего бюджетного дефицита.
