Поэтому-то он и бродил по быстро растущим городам, бросая клич каждому, кто мог бы его услышать. Времени на то, чтоб выучиться новым ремеслам, хватало с избытком, мест, где можно было применить их к делу – тоже. Его знак, его печать висела над дверьми самых разных лавочек, ею были помечены драгоценности, хлеб, оружие, книги – все, что могло бы привлечь понимающий взгляд и родственную душу. Мало этого: прибегая к методам Деклана, он основывал на каждом новом месте собственный «Круг Дней». Отыскивать пытливые умы, восторженных последователей, падких на тайны, церемониальные мантии и опознавательные знаки – диски, покрытые убедительной патиной времени, было нетрудно. А вот найти в этом царстве обыденной прозы обладателя истинного дара казалось делом безнадежным. Волшебство словно умерло оттого, что вырезанные в камне древние слова отошли в прошлое и никто больше не мог произнести их вслух, даже если бы расшифровал их из научного любопытства или в мечтах о волшебстве.
В конце концов он сдался. Бросил все, закрыл последнюю лавочку, распрощался с друзьями, приверженцами и любовницами, покинул разросшийся город, в который превратилась крохотная деревенька Кайрай, и отправился вниз по Стирлу, в море. Корабль шел в те земли, где родился король Оро.
Но земли эти то ли исчезли в мифах, то ли были благоразумно окутаны завесой волшебства, хранящего их от чужаков. Карты были неточны, рассказы моряков туманны, а когда казалось, что цель уже близка, поднялись неистовые ветры, сбившие корабль с курса. Узнав те самые силы, что скрывали от него волшебство, Найрн не уставал дивиться их могуществу даже в тот миг, когда грот-мачта переломилась со звуком лопнувшей струны, и он с облегчением думал, что наконец-то обретет вечный покой.
Очнувшись на границе воды и суши с полным ртом песка, он вяло поднял голову и увидел птиц – таких ярких и пестрых, что даже его острый глаз ювелира не мог различить всех оттенков. Птицы весело щебетали, порхая среди огромных деревьев – глянцевитых, темных, с прожилками цвета янтаря и слоновой кости. Оглядевшись, он вновь рухнул лицом в песок. Дело было ясным: все это – лишь новый поворот его постылой жизни.
Вернувшись в Бельден со следующим попутным судном, он привез с собой образцы древесины и перьев и в течение следующих десятилетий, несмотря на непреходящую скуку и беспредельное разочарование, поразительно преуспел в торговле. Затем он стал пиратом и принялся грабить собственные корабли, отчего становился только богаче. Потом на время сделался легендой Кайрая – затворником, собиравшим книги и пускавшим на порог лишь торговцев самыми экзотическими редкостями. Потом он запер свой особняк на берегу Стирла и превратился в трактирщика. Потом – в главного повара ресторации, часто посещаемой вельможами из королевского замка. Какое-то время был вором, но вскоре понял, что большая часть украденных им вещей уже принадлежала ему в то или иное время. Потом он стал библиотекарем. Смотрителем музея. И снова путешественником – на сей раз профессиональным искателем старинного хлама и сокровищ древней истории в чужих землях.
И все это неизменно делало его богаче.
К тому времени он уже давно потерял счет женам и любовницам, которых любил и оплакивал, детям, во множестве расселившимся по всему Бельдену, и способам, коими пытался покончить с жизнью. Забылись даже преступления, за которые он был приговорен к костру, повешению или отсечению головы – пиратство, подстрекательство к бунту против династии Певереллов, попытки взорвать себя среди толпы, или еще что-нибудь этакое. Костер заливало дождем, веревка на шее рвалась, и он падал ничком на землю с болью в вывихнутом колене и явственным звоном лопнувшей струны арфы в ушах. Даже топор палача отказался прикасаться к нему, со свистом слетев с топорища и едва не лишив головы ни в чем не повинного зеваку. И всякий раз, согласно традициям давнего прошлого, правосудие считалось свершившимся, и Найрна отпускали на волю, ибо нельзя казнить за одно преступление дважды.
В конце концов он оставил попытки умереть. В очередной раз начав новую жизнь, он сделался юным учеником в школе бардов на холме, ныне со всех сторон окруженной городом. Огромное богатство единственного наследника усопших родителей позволяло держаться в школе вопреки тому, что он, несомненно, был самым бездарным учеником за всю ее историю, и всем намекам на то, что ему следовало бы уйти. Он не мог отличить ноты от ноты, свирели в его руках трескались, струны арф лопались, барабаны сбивались с ритма. Голос, довольно приятный, пока он говорил, становился дрожащим и резким, стоило только запеть. Баллады и стихи, что он пытался запомнить, зияли великим множеством прорех.
– Музыку ты любишь, – без обиняков сказал один из мэтров. – Но музыка не любит тебя.
– Тебя будто заколдовали, – прозорливо сказал другой. – Или прокляли. Возможно, стоит попробовать преуспеть на другом поприще?
