– Не пугайтесь незначительных рецидивов, – продолжала она. – И ее тоже не пугайте. Я лечила ее сильными средствами. Она все еще как одурманенная.
– Да, пожалуй, – без энтузиазма согласился я.
– Это не так уж страшно. Ведь вы сможете соприкасаться с ее душой. И вы сами поймете, какая у нее, в сущности, светлая душа. А это большое счастье. Человеческая душа нечто гораздо более странное и невероятное, чем ее мог себе представить даже такой писатель, как Достоевский. Мы не ведаем ни ее настоящей силы, ни ее ужасающей слабели. Кроме, пожалуй, писателей и психиатров. У
них хоть есть возможность время от времени заглянуть в щелочку…
Мы помолчали. Каждого из нас занимали свои мысли и опасения.
– Я надеялся, что вы меня подбодрите, – произнес я наконец. – А вы меня, скорее, напугали.
– А может, это я нарочно! – пошутила она. – Хотя я уверена, что вы никогда не перешагнете барьера.
– Какого барьера? – встревожился я.
Она поколебалась, потом как бы вскользь заметила:
– Это я так, к слову… Одно я хочу сказать: ничто не должно резко нарушать ее внутреннего равновесия.
– Да, понимаю, – согласился я.
Позднее я убедился, что ничего не понял. А тогда я почувствовал, что нам и впрямь не следует продолжать разговор, если мы не хотим еще больше перепугать друг друга. Лучше всего было уйти из этого кабинета, в который медленно, как слизь, просачивался больной воздух клиники. Я стал прощаться.
– Спасибо, доктор Юрукова. Буду держать вас в курсе.
– Подождите, вы же забыли, зачем пришли.
Она вышла из кабинета и скоро вернулась с прозрачным полиэтиленовым мешочком в руках.
– Ее вещи… – сказала она. – Проверьте и распишитесь.
Деваться было некуда, я высыпал содержимое мешочка на стол. Кроме паспорта, там было золотое кольцо, золотая монета, зеленый камешек, похожий на яшму. И русый локон, светлый, почти прозрачный, точно тоненький серп луны на светлом небе.
– Это все, что у нее есть… Но ей ничего не давайте.
Особенно паспорт. Может, вам покажется смешным, но вы сейчас как бы ее опекун.
– Мне не смешно, – сказал я.
– Хотите, я вам покажу, где она жила?
– Не надо! – почти испуганно воскликнул я.
– Очень хорошая комната! – обиженно произнесла
Юрукова. – Последние месяцы она жила там одна.
Что поделаешь, придется испить горькую чашу до дна, раз уж я вступил на этот путь. Я должен был знать, как она жила. Только потом я понял, какую грубую ошибку совершил, насколько был не подготовлен к этому. Но ошибку совершил не только я, Юрукова тоже сделала неправильный ход: словно бог или дьявол, распоряжалась она людскими душами.
Сначала – ничего особенного. Длинный чистый коридор, ряд белых больничных дверей. Без ручек. Наконец мы остановились перед одной из них, ничем не отличавшейся от всех прочих. Доктор Юрукова пошарила в кармане белого халата, достала ключ, как мне показалось, сильно истертый. Привычным движением сунув его в замочную скважину, открыла дверь.
– Входите!
Я вошел с тяжелым чувством. Сейчас ни за что на свете я не мог бы сказать, как выглядела эта комната. По всей видимости, обычная больничная палата с двумя аккуратно застланными койками. С решетками на окнах. Но тогда я ничего не замечал. Стриженая девушка с оттопыренными ушами прошла мимо меня, держа что-то невидимое в ладонях, поднятых к самому подбородку.
– Что с тобой, Бетти? – ласково спросила доктор
Юрукова. – Разве ты не видишь, что она грязная?
Девушка неохотно вылила невидимое из ладоней, ничего не выражающим взглядом посмотрела на Юрукову и бесшумно отошла. Глаза ее на какое-то мгновение показались мне совершенно прозрачными.
– Уйдемте! – закричал я.
Доктор Юрукова, по-видимому, поняла, что совершила оплошность. Она заперла за собой дверь, и мы молча двинулись по пустынному коридору. Садясь в машину, я почувствовал, как тошнота неудержимо подступает к горлу.
Меня охватило страстное желание оказаться среди людей, что-нибудь выпить, развеяться. Почти машинально я остановил машину у клуба. Я понемногу приходил в себя, но меня все еще мутило.
Сделав над собой усилие, я немного поел. А вино вернуло меня в нормальное состояние. Нет, пожалуй, лучшего лекарства от душевных смут, чем бокал-другой хорошего вина. Потом я отправился к друзьям играть в карты. У меня было такое чувство, словно мне удалось избежать страшной беды, и непременно хотелось развлечься. Опомнился я часам к одиннадцати. Поспешно отдал деньги и ушел, несмотря на протесты партнеров. Войдя в квартиру, я застал
Доротею в коридоре, она смотрела на меня так, точно перед ней появился призрак.
– Почему ты в коридоре?
– Я услышала лифт! – смутилась она. – Как он тронулся с первого этажа.
Этого только не хватало, чтобы она ждала меня в коридоре, бледная, с выражением напряженного ожидания на лице, как когда-то моя жена, пока не поняла, что меня не переделаешь.
– Ты знаешь, который сейчас час? – спросил я сурово.
– Половина двенадцатого.
– Вот видишь! А тебе надо ложиться спать в одиннадцать.
– Я так боялась…
– Это меня не интересует. Ты что, хочешь, чтобы я ради тебя изменил своим привычкам? Я не сделал этого даже ради жены!
