–
Ланселотом, хлынули – потрясая грубо сработанными из мягкого железа топорами, хрупкими цепами, зазубренными ножами – победители.
– Дарк! – кричал опутанный чарами Ланселот, – Дарк!
Да помоги же!
И столь неистовый рев ответил на крик Ланселота, что
Дракона объял ужас; люди бросились к трону и, освобождая себе путь к Дракону, вышибли Ланселота из зала Власти с такою силой, что тело его, подчиняясь признанным во все времена законам баллистики, описало величественную кривую и, высадив деревянную раму окна, покинуло место действия. В глазах Дракона – если бы видно было за чешуей – блеснуло досадливое неодобрение, затем признание и, наконец, горькая печаль расставания. После этого он уже спокойно дожидался первого удара, который и получил чин по чину и который в короткое время с крестьянской основательностью многократно повторен был.
Ланселот же, окончив героический путь свой на горе трупов, отделался после дьявольского полета переломом плеча, однако – много глубоких ран получив, кои сильно кровоточили, – потерял сознание.
Яростный бой, давным-давно уж решенный там, наверху, во дворе все еще продолжался. Люди и псы сбились клубками, накатывались на другие, тоже из людей и псов свившиеся клубки и столь же захмелевшие в битве, потом, распознав, где и кто, дрались в безумной сумятице и хаосе, и, даже близко подойдя, нельзя было отличить, где там человек, а где пес. Какие-то добрые души запалили смоляные факелы и, поджегши мостки, потайной ход и гонтовую кровлю, стали забрасывать ими сражающихся. В
этом суровом зареве, отбрасывавшем мрачные тени, битва продолжалась, но хотя все чаще и громче несся крик: «За
Мерлина!» – хотя и сникали, редели завывания псов, но до
Ланселота все это уже не доходило. Вновь загремела та песня, она звучала все громче, и сие означало победу. Ибо в бою человек лишь вопит – от ярости или боли, но ему не до песен в то время.
Грудь и шею долгогривого коня покрывали раны, он покачивался от слабости и, низко опустив голову, принюхивался, широко раздувая ноздри. А когда нашел наконец поверх всех лежавшее тело Ланселота, то ворочал и толкал его до тех пор, пока поднял голову рыцарь и узнал его. И
положил он тогда обессилевшую свою руку на холку коня,
который, возрадовавшись, подкатился к нему, упираясь в груду еще не остывших трупов, и Ланселот. Легконогий, извиваясь, словно червь, вскарабкался к нему на спину, рухнул поперек седла и опять потерял сознание. А долгогривый конь, обойдя стороной тех, что еще сражались с отчаянными воплями и стонами, осторожно держась подальше от предательского света пожара, часто останавливаясь, то из-за слабости, то из опаски, побрел со своим хозяином прочь от места кровавой этой победы.
Ланселот покуда молчал и ни единым движением не выдал, что вчера уже пересчитал потолочные балки, а нынче утром, когда на минуту остался один, попробовал заговорить. Видел и слышал он хорошо, так что с этим все было в порядке. «Дарк, – сказал он, – Драконий замок, осада». Каждое слово четко и ясно произнесли губы, хотя и тихо, но он чувствовал, что при желании мог бы говорить и погромче. Однако, не имея представления о том, где он лежит, не зная даже, находится ли в доме врага или друга, Ланселот выжидал.
Оглядевши комнату, он решил, что лежит, видно, в усадьбе какого-нибудь мелкопоместного, но в достатке живущего дворянина или в доме свободного землепашца, так как из камня и бревен поставленный дом, чистый стол, кровать, стулья и старательно подметенный глинобитный пол – все говорило том, что здесь обитают чистоплотные люди и, пожалуй, веселого нрава.
Долог путь – путь даже не днями считаемый – от полного истощения и беспамятства до вполне уже ясного сознания. Поначалу в мозгу Ланселота все смешивалось в чудовищной пляске – осада, пылающий замок, смерть
Дракона, Артур, Галахад, Гиневра, все и вся. Даже когда стали находить минуты просветления, отдельные лица и события путались все еще во времени – то он сражался с псами Дракона, то беседовал с Артуром, а там опять вел на последний, решающий приступ людей Дарка. Состояние это имело, должно быть, две причины. Ланселот потерял много крови и получил много глубоких ранений – в лицо, в голову, о прочих частях тела даже не поминая. Вот почему наипервейшим делом его было удостовериться, не пострадали ль глаза его, уши – зрение, слух, речь и, самое главное, разум. Когда же относительно этого успокоился –
