– У меня есть средство против чумы, скажи это своему господину.
Дверь приоткрылась больше, показалась растрепанная голова с острым носом. В глазах было недоверие.
– Ты дурак или… – В руке сверкнула пика.
Доктор отскочил, но не сдался.
– Я думал, князь не захочет, чтобы его дочь умерла, –
сказал он и повернулся, словно уходя.
Слуга нерешительно глядел ему вслед, потом окликнул:
– Погоди, я скажу о тебе.
Князь был уже стариком, утомленным, закутанным в длинную парчовую одежду, расшитую золотом. На тяжелом столе стояла чаша, в которой дымилось вино. На лбу у князя лежал компресс, пахнувший уксусом.
– Если ты говоришь правду, – медленно произнес он, –
то получишь все, чего пожелаешь. Если нет, тебя будут клевать вороны на Виселичной горе. Итак?
Доктор улыбнулся.
– Я не боюсь.
Князь смотрел на него, медленно гладя бороду, иногда нюхая губку, смоченную в уксусе.
– Дочь, заболела перед полуднем, она горит как огонь и бредит… Отец Ангелик дал ей последнее помазание. Ты хочешь попытаться?
– Веди меня к ней, – ответил Фауст.
Тонкая игла шприца слегка прикоснулась к восковой коже; по мере того как по ней струилась серебристая жидкость, под кожей вырастало овальное вздутие. Доктор разгладил его и обернулся к князю.
– Теперь она уснет, – сказал он. – Через час жар у нее прекратится, но до вечера она должна спать. Она выздоровеет.
Взгляды присутствовавших следили за ним с суеверным страхом, его уверенность убеждала. Ему верили, как он верил Мефи, но шаги стражи перед запертой дверью комнаты, в которую его потом ввели, отзывались в душе тревогой. В конце концов у врага есть тысячи путей, и замыслы его коварны. Время шло, а в душе у Фауста угрызения совести сменялись страхом. Он беспокойно вертел в руках яйцеобразный предмет из голубоватого сияющего вещества; нажав красную кнопку на его верхушке, можно было вызвать Ужасного… но доктор не смел ее нажать.
Когда стемнело, загремел ключ. Слуги внесли блюда с дымящейся пищей и запотевшие бутылки. Они поклонились ему, и это вернуло ему уверенность. Доктор ел и пил, и ему было очень весело.
Потом он снова стоял перед князем, и у старика не было ни компресса, ни губки. Он смеялся и предложил доктору сесть.
– Прости, почтенный друг, тебе пришлось поскучать…
Дочь моя спит, и лоб у нее холодный, тебя, наверное, послал всемогущий.
Священник в черно-белой сутане кивал в такт благодарственным словам. Доктору стало неприятно.
– Ах, нет, нет, ваша светлость. Это долг христианина и врача – помогать страдающим…
– Достоин делатель мзды своей, – бормотал монах.
Князь всхлипнул.
– Ты великий человек, доктор… Но можешь ли ты предохранить перед божьим гневом? Есть ли у тебя средство, чтобы отогнать болезнь заранее? Люди у меня умирают, и поля опустели. Кто их будет обрабатывать?
– А кто заплатит десятину? – спросил монах, перебирая четки костлявыми пальцами.
– Есть у тебя такое средство? – настаивал князь.
– Есть, – ответил доктор, и глаза у них алчно заблестели, – но с условием…
– Согласен заранее, – начал было князь, но монах сжал ему руку и спросил:
– С каким, милый сын мой?
– С тем, что вы создадите царство божье на земле.
Молчание. Князь переглянулся с монахом. Доминиканец перекрестился и провел языком по губам.
– Мы не печемся ни о чем другом, сын мой, – тихо сказал он.
Доктор нажал кнопку на яйцевидном предмете и положил его на стол. Они видели это, но ни о чем не спросили.
– Тот, кто примет мое лекарство, забудет обо всем, что было, – сказал он, – Его мысль станет чистой, как неисписанный пергамент. Тот, кто примет это лекарство, не будет знать болезни, и его уста не произнесут слов лжи…
– Когда грозит смерть, то это условие не тяжело, –
сказал князь.
Но глаза у монаха сощурились.
– Только бог всемогущий имеет право определять меру страданий, которыми грешники покупают свою долю в царствии небесном. И не человеку изменять его пути, –
подчеркнул он. – От чьего имени ты говоришь, доктор? –
неожиданно прошипел он.
Доктор окаменел, по спине у него прошел холод. Во что втянул его таинственный посетитель? Иногда он не сомневался в том, что это дьявол, иногда его речи звучали как райская музыка. Но разве сатана не сумеет превратиться в агнца, чтобы скрыть свои волчьи зубы?
Князь поднял руку, и лоб у него стянулся морщинами.
– Ты говоришь, они все забудут… Это значит – забудут и то, кто господин и кто слуга, забудут о податях и десятинах и о ленных обязанностях?…
Доктор наклонил голову.
– Только бог может править судьбами людей, – строго произнес монах, впиваясь взглядом в лицо князя. – А тот, кто своевольно захочет вмешаться в дела божьего провидения, пойдет в адский огонь и в море смолы кипящей…
Так вот, если они забудут, что должны служить тебе, Альбрехт, – насмешливо обратился он к князю, – то кто будет защищать тебя? Кто защитит тебя от мести врагов?
Да и ты был бы рад забыть обо многом, правда? – Его аскетическое лицо скривилось в усмешке, и князь скорчился, как под ударом бича.
Монах обратил свой горящий фанатизмом взгляд к доктору.
