— Я весь внимание, ваше величество.
— Ноты и даже возможного разрыва дипломатических отношений мало, Карл Васильевич. Считаю, что следует подготовить целый ряд мер по наказанию Французской империи, в доступных нам пределах. Я уже поручил Егору Францевичу составить записку, с предложениями по отчуждению и распродаже собственности, а также — по изъятию финансовых средств в банках империи, принадлежащих подданным Наполеона Третьего, каковые средства направить на нужды сражающейся армии, а также — на вспомоществование семьям пострадавших при резне в Камышах.
— Весьма смелый шаг, Николай Павлович, — произнес министр иностранных дел, — но, если позволите, высказать свое соображение — самодержец, полулежащий на высоко взбитых подушках, кивнул — не повлечет ли это аналогичных мер французского правительства в отношении ваших подданных, проживающих за границами Империи?
— Наверняка, повлечет, — сказал император. — Вероятно, понесет финансовые и имущественные потери и моя семья. Другой вопрос, а к чему нам, россиянам, собственность, а тем более — денежные вложения в иностранных банках? Кого мы этим поддерживаем? Не на проценты ли от наших вкладов французы, турки и англичане содержат свои армии, ныне пребывающие на нашей земле? Не пора ли нам пересмотреть свое благодушное отношение к Европе? Может, уже достаточно видеть в них учителей и образец для подражания? И не настало ли время научиться лицезреть в них врагов?
От столь длинной и страстной тирады самодержец задохнулся и принялся мучительно кашлять. В спальню императора решительно вошел его личный медик Николай Федорович Арендт, напоил своего венценосного пациента микстурой. Укоризненно посмотрел на Нессельроде. Прокашлявшись, царь несколько минут молчал, потом произнес с не меньшей убежденностью:
— Болезнь заставила меня о многом передумать… Осознание собственной бренности вообще способствует прояснению ума… И чем дольше я думаю, тем яснее вижу, что деятельность Екатеринославского помещика, генерал-майора Шабарина имеет неоценимое значение для империи… Саша писал мне из Крыма, что именно благодаря новому, прежде небывалому подходу к управлению войсками и видам вооружения, мы нанесли британцам и их союзникам туркам, чувствительный урон… Моя венценосная сестра, королева Виктория, оплакивает отпрысков знатнейших фамилий своей империи, что ж — поделом. Не трогайте Россию!.. Но я не об этом сейчас… Шабарин… Екатеринославская губерния, при всем моем восхищении переменами в ней происходящими, слишком мала, чтобы оставаться единственным местом его поприща…
— Вы совершенно правы, ваше императорское величество.
— В таком случае, вы не станете возражать, если я назначу Алексея Петровича, вице-канцлером, Карл Васильевич.
Если дорог тебе твой дом,
Где ты русским выкормлен был,
Под бревенчатым потолком,
Где ты, в люльке качаясь, плыл;
Если дороги в доме том
Тебе стены, печь и углы,
Дедом, прадедом и отцом
В нем исхоженные полы;
Если мил тебе бедный сад
С майским цветом, с жужжаньем пчёл
И под липой сто лет назад
В землю вкопанный дедом стол;
Если ты не хочешь, чтоб пол
В твоем доме француз топтал,
Чтоб он сел за дедовский стол
И деревья в саду сломал…
Если мать тебе дорога —
Тебя выкормившая грудь,
Где давно уже нет молока,
Только можно щекой прильнуть;
Если вынести нету сил,
Чтоб француз, к ней постоем став,
По щекам морщинистым бил,
Косы на руку намотав;
Чтобы те же руки ее,
Что несли тебя в колыбель,
Мыли гаду его белье
И стелили ему постель…
Если ты отца не забыл,
Что качал тебя на руках,
Что хорошим солдатом был
И пропал в кавказских снегах,
Что погиб за Смоленск, Москву,
За отчизны твоей судьбу;
Если ты не хочешь, чтоб он
Перевертывался в гробу,
Чтоб икону с ликом Христа
Взял француз и на пол сорвал
И у матери на глазах
На лицо Ему наступал…
Если ты не хочешь отдать
Ту, с которой во храм ходил,
Ту, что долго поцеловать
Ты не смел, — так ее любил, —
Чтоб французы ее живьем
Взяли силой, зажав в углу,
И распяли ее втроем,
Обнаженную, на полу;
Чтоб досталось трем этим псам
В стонах, в ненависти, в крови
Все, что свято берег ты сам
Всею силой мужской любви…
Если ты французу с ружьем
Не желаешь навек отдать
Дом, где жил ты, жену и мать,
Все, что родиной мы зовем, —
Знай: никто ее не спасет,
Если ты ее не спасешь;
Знай: никто его не убьет,
Если ты его не убьешь.
И пока его не убил,
Помолчи о своей любви,
Край, где рос ты, и дом, где жил,
Своей родиной не зови.
Пусть француза убил твой брат,
Пусть француза убил сосед, —
Это брат и сосед твой мстят,
А тебе оправданья нет.
За чужой спиной не сидят,
Из чужого ружья не мстят.
Раз француза убил твой брат, —
Это он, а не ты солдат.
Так убей француза, чтоб он,
А не ты на земле лежал,
Не в твоем дому чтобы стон,
А в его по мертвым стоял.
Так хотел он, его вина, —
Пусть горит его дом, а не твой,
И пускай не твоя жена,
А его пусть будет вдовой
Пусть исплачется не твоя,
А его родившая мать,
Не твоя, а его семья
Понапрасну пусть будет ждать.
Так убей же хоть одного!
Так убей же его скорей!
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей!
