— Николай Игнатьевич, если вы не смените своего тона, я залеплю вам пощечину. Удивительно как вы, господин Лопухин, офицер и дворянин, терпите этот оскорбительный тон человека, заманившего меня в сей вертеп!
— Уйдите, Александров! — потребовал полковник. — В противном случае, по щекам отхлестаю вас я. И вызова на дуэль не приму, а будете настаивать — пристрелю как собаку!
— Прошу меня простить, Анна Владимировна, — мгновенно сменил тон Александров, — Надеюсь, мы останемся добрыми друзьями.
И он поспешно ретировался.
Анна Владимировна закрыла глаза, невольно погружаясь прошлое, полное боли и разочарований. Голос ее стал глухим и холодным:
— Значит, теперь я снова должна страдать из-за одного единственного глупого поступка? Неужели никто не оставит меня в покое и не позволит жить обычной жизнью, занимаясь воспитанием ребенка и проявляя заботу о муже?
Она обернулась к полковнику, ожидая услышать ответ, но Лопухин, погруженный в размышления, оставался нем.
— Давайте посмотрим правде в глаза, Анна Владимировна, — сказал он, наконец, беря инициативу в свои руки. — Ваши поступки создали ситуацию, выходящую за рамки личной трагедии. Существуют силы, желающие повлиять на развитие государства через использование семейных секретов и любовных связей известных государственных деятелей. Вопрос в том, согласны ли вы подчиняться чужой воле или предпочитаете самостоятельно решать собственную судьбу?
— Решение принадлежит только мне, — холодно, но неуверенно ответила госпожа Шварц.
Ей очень хотелось верить, что она способна контролировать свою жизнь, но реальность выглядела совсем иначе. Хотела Анна Владимировна того или нет, но ее судьба уже переплеталась с судьбой Империи, сделав ее, светскую красотку, заложницей политических интриг и амбиций сильных мира сего.
— Я хочу увидеть своего сына!
— Это не так-то просто, мадам, — произнес Лопухин. — Прежде, мы должны определить, насколько опасно дальнейшее присутствие ребенка в Воспитательном доме и какие меры следует предпринять для обеспечения его безопасности.
Шварц вздохнула, осознавая сложность выбора, вставшего перед ней. Либо согласиться на предложение этого мужчины и довериться судьбе, либо самой броситься выручать малыша, рискуя потерять женскую честь и доброе имя. Решимость вернулась к ней, как слабый луч солнца, проникший сквозь плотные облака.
— Хорошо, — твердо сказала она, обратившись к Лопухину. — Я готова сотрудничать, но прошу учесть мои интересы и желания. Прежде всего, я хочу знать правду о причинах появления здесь всех нас и возможные последствия для моей семьи.
— Именно ваши интересы я и стараюсь учесть, — сказал жандармский полковник.
Глубоко вздохнув, Анна Владимировна обратно пересела на стул, стискивая руки.
— Что именно я должна сделать?
— Вы знакомы с Левашовым, Антоном Ивановичем?
— Давеча мой кузен, князь Чижевский, показал мне в театре этого господина, но мы не были представлены друг другу.
— И вам известно, что Левашов на самом деле француз, по фамилии Лавасьер?
— Да, мне это известно.
— Однако вы не знаете о нем некоторые другие вещи. Во-первых, скорее всего — он шпион Наполеона Третьего. Во-вторых, именно он ищет способы опорочить лицо, которое мы с вами знаем. В-третьих, Левашов-Лавасьер мужеложец.
— Господи, какая мерзость. Зачем вы мне это все говорите, полковник?
— Затем, что вы, Анны Владимировна, невзирая на все выше перечисленные обстоятельства, должны стать его любовницей.
Майским утром 1855 года в порту Марселя с борта русского пароходофрегата «Владимир», сошел журналист Уильям Говард. На борту этого военного судна, он провел несколько месяцев, не только фиксируя события, свидетелем которых он становился, но и напрямую участвуя в них.
Марсель встретил журналиста шумом прибоя, криками чаек и густым, соленым ветром, который трепал выцветшие паруса рыбачьих лодок, пришвартованных у каменных причалов. Город жил в странном, почти праздничном напряжении — словно перед бурей, когда небо еще ясное, но в воздухе уже витает предчувствие грозы.
Во время Восточной войны, британец постиг простую истину — репортер не может оставаться беспристрастным хроникером происходящего, он так или иначе делает выбор на чей стороне ему быть? Говард повидал всякое и жестокость, и мужество и страдания людей, что уже не мог делать вид, что это его не касается.
В Марселе он увидел торжество исторической справедливости. На рейде стояли на якорях русские военные корабли, в небе висели два привязных монгольфьера, из корзин которых дозорные следили за фарватером, на случай приближения вражеских кораблей. Парадокс ситуации заключался в том, что порт был французским, а нападение тоже ожидалось со стороны французского флота.
Этот портовый город на берегу Болеарского моря стал временной базой военно-морского флота Российской империи, перевалочным пунктом для переброски оружия, боеприпасов и амуниции итальянским повстанцам, сражающимся за свою свободу против австрийского владычества.
