Молчание длилось недолго. Император подошел к столу, взял злополучную шкатулку. Вместо того, чтобы протянуть ее мне, он резко открыл ее. Достал австрийский паспорт и… медленно разорвал его пополам.
— Бегство отменяется, Алексей Петрович. Готовь экспедицию. Капитана Иволгина я пришлю тебе завтра. Получишь все полномочия по линии Третьего Отделения и Морского министерства для обеспечения связи и управления, но помни, — его голос стал ледяным, — если золота не будет, если Иволгин предаст или станет пешкой в чужой игре… Ты ответишь головой. Не передо мной. Перед самой Империей, которую так любишь перестраивать. И никакие твои паровозы тебя не спасут.
— Согласен, ваше императорское величество, — я встал и поклонился. В мыслях мелькнули образы: Лиза, читающая сказку Пете перед сном; крошечные ручки Алеши и Лизоньки, хватающие мои пальцы. — Я ставлю на кон все. Ради вас. Ради России.
Шкатулка с оставшимися в ней кредитными письмами и билетами была поставлена на стол с глухим стуком. Они больше не были пропуском в Америку. Они стали уликой против моих врагов — доказательством их готовности уничтожить меня и мою семью.
А я… я оставался. Чтобы вести самую опасную игру: управлять битвой за край света из кабинета в Петербурге, куда пора вызвать Лизу, Петю, Алешу и Лизоньку. Гром прогремел в последний раз. Тихая гроза только начиналась.
Дождь хлестал по стеклам дома, где Анна Владимировна три дня не отходила от постели мальчика. Его горячие пальцы цеплялись за ее руку, а глаза — те самые, шабаринские — смотрели сквозь нее.
— Мама…
Голосок звучал неестественно, будто записанный на медный диск шарманки.
Лопухин вошел без стука. Вода с его плаща стекала на паркет, образуя черные лужицы.
— Вам нужно увидеть это.
Он протянул потрепанную метрическую книгу. Анна Владимировна машинально прочла:
«Александр Васильев, незаконнорожденный, поступил в Воспитательный дом 12 сентября 1853 года. Мать — крестьянка деревни Горы, умерла родами. Отец неизвестен…»
Госпожа Шварц вздрогнула. Она хорошо помнила день, когда отнесла в Воспитательный дом своего сына. Все совпадает.
— Подлог, — выдохнула она, ощущая, как пол уходит из-под ног.
Лопухин молча снял со стола зеркало в перламутровой оправе. Ловким движением вынул заднюю панель. Оттуда посыпались крошечные бумажные пакетики с надписями:
«Дозировка опия — 3 капли в молоко»
«При повторных приступах светобоязни увеличить до 5»
«Повторять фразы „Папа придет“ и „Мама мы должны найти то, что потеряно во льдах. Прежде чем это сделает 'Кровавый полумесяц“ перед сном»
Анна Владимировна уронила пакетики. Ее взгляд упал на мальчика — сейчас его зрачки неестественно расширились, губы шептали что-то, а на тонкой шее пульсировала синеватая вена.
— Зачем? — спросила он.
Лопухин достал из портфеля миниатюрный портрет Шабарина в рамке из карельской березы.
— Они хотели, чтобы вы нашли графа. Привели его сюда.
На портрете Шабарин выглядел немного моложе. Холодные глаза, жесткий подбородок — мало общего с тем человеком, что вошел в ее жизнь два года назад в полутьме нумеров.
— Но он… он даже не знает о ребенке…
— Именно поэтому вы были идеальной приманкой.
Лопухин вдруг резко повернулся к двери. Где-то на улице раздались шаги.
Анна Владимировна подошла к окну. Во дворе, прикрываясь от дождя плащами, стояли трое. Словно чего-то ждали.
— Они ждут сигнала, — проговорил Лопухин. — Как только Шабарин войдет в дом…
Мальчик на кровати вдруг застонал. Его тело выгнулось, изо рта потекла пена. Анна Владимировна бросилась к нему, но Лопухин удержал ее:
— Не трогайте! Это реакция на…
Он не договорил. Мальчик затих. Слишком резко. Наступила гнетущая тишина. Только дождь стучал по крыше. Анна Владимировна медленно подняла руку к волосам. Вынула длинную шпильку с жемчужиной — подарок Левашова после соития, случившегося на прошлой неделе.
— Они убили его, — сказала она очень тихо.
Лопухин не успел среагировать.
Шпилька вошла ему в шею точно в яремную вену — как когда-то научил ее дядя полевой хирург. Кровь брызнула на белый воротник мундира, красиво, как карминная краска на акварели.
— Вы… тоже… кукла… — прохрипел он, зажимая рану и пятясь к двери.
Анна Владимировна подошла к зеркалу. Спокойно поправила прическу. Затем открыла ящик стола, где лежал маленький перламутровый пистолет — еще один подарок. За окном раздался свисток. Поджидающие внизу заметались.
Она бросила последний взгляд на чужого ребенка. Такую же куклу, одурманенную опиумом, как и она, и бросилась прочь из этого проклятого дома, который должен был стать ловушкой для ни в чем не повинного человека.
Дождь хлестал по граниту набережной, превращая Неву в кипящую черную массу. Анна Владимировна бежала, не чувствуя, как мокрый шелк платья прилипает к телу, как кружевные манжеты впиваются в запястья.
В правой руке она сжимала пистолет — тот самый, что Лопухин вручил ей еще в их первую встречу, со словами: «Для защиты ребенка». Теперь он должен был защитить ее от всех них.
— А ну стой! Стрелять буду! — выкрикнул кто за ее спиной и голос сорвался на визгливую ноту.
