«Макферсон» кивнул и скользнул внутрь. Фок плотно притворил дверь. Показал гостю на койку, а сам остался стоять. Шахов украдкой осмотрелся. Каюта минералога не примыкала к борту и потому не имела иллюминатора. Кроме койки, узкого шкафа для одежды и намертво привинченного к переборке столика, здесь не было ничего.
Обитатель каюты открыл походный саквояж, вынул фляжку и два складных металлических стаканчика. Раскрыл их, наполнил шотландским скотчем, и когда «Тень» поднял свой стаканчик, спросил шепотом:
— Вы ведь русский, верно?
Невозможность получать из Арктики донесения в сколько-нибудь реальные сроки стала для меня сущим кошмаром. Сначала «Святая Мария» пропала без вести. Теперь я не знал, что происходит на борту «Персеверанс», правда, там меня интересовал только один человек — Шахов. Жаль, что никакие деньги не могут ускорить процесс создания беспроволочного телеграфа, отнимая славу у не родившегося еще Попова, а заодно и у Маркони. Впрочем, какая разница. Все равно — это совершенно другой мир с иной историей.
Подошел к окну. За Невой, на Стрелке, белели колонны Биржи. Снег, выпавший ночью, уже превращался под колесами экипажей и ногами прохожих в серую кашу. Зима в Петербурге завершалась с привычной, почти бюрократической неспешностью. Совсем иное дело там, за Полярным кругом.
В отступающей тьме, под бледным, едва поднимающимся над горизонтом солнцем, разыгрывался финальный акт нашего рискованного предприятия. Клэйборн с его геологами копался в мерзлоте, ища подтверждение пустоты. А Шахов, под личиной старого китобоя Макферсона, методично подливает масло в костер разочарования, направляя взгляды матросов туда, где мы уже раздули пламя «золотой лихорадки».
В этом я был уверен, как и в том, что «Тень» сумеет вывернуться из самого отчаянного положения. И покуда он или Иволгин или оба не выйдут к ближайшему нашему форпосту в Русской Америке, нечего было и мечтать о том, чтобы узнать об их судьбе. Да и после этого пройдет как минимум несколько недель, прежде чем курьер с депешей доберется до Казани, куда мы с огромными усилиями протянули телеграфную линию и прокладывали теперь железнодорожную ветку.
Впрочем, сожалеть о том, что все равно нельзя пока изменить, пустое дело. Поэтому я отмахнулся от мысли об Аляске, золоте и той буре, что бушевала сейчас не только на Британских островах, но и на континенте. Даже двух, если считать Северную Америку. Шанс, что англичане попытаются не пустить нас на свою территорию был не велик. Правда, у нас там было не больше войск, чем у них, а если джентльмены из Лондона начнут усиливать свое вооруженное присутствие в Канаде, это может не понравиться джентльменам из Вашингтона. И, думаю, в Форин-офисе это превосходно понимают.
Ладно, хватит пока об этом. Сосредоточимся на том, что под боком. «Игла», моя агентесса в высших кругах петербургской знати и чиновничьей элиты, выявила Фитингофа, завербованного Андерсоном. От министра финансов ниточка тянулась к Чернышёву и Нессельроде. Эти двое притихли после того, как сумасшедшая Шварц убила Лавасьера-Левашова, а особенно — после того, как «Щит» выявил и ликвидировал главарей «Народного действия», этих псевдореволюционеров на британские деньги.
Поняли господа, что мои эскадроны смерти однажды могут придти и за ними. И придут, дайте срок. Они все еще на свободе лишь потому, что столь высокопоставленным сановникам я не могу вынести приговор и привести его в исполнение самолично. Здесь требуется решение императора. А следовательно необходимо собрать весьма весомые доказательства их вины. И вот теперь, когда выяснилось, что оба сановника связаны с подкупленным наглосаксами Фитингофом, осталось лишь затянуть петельку на шее обоих. Пожалуй, пора нанести один, давно откладываемый визит.
Я побрякал колокольчиком. Дверь отворилась и в кабинет вошел мой секретарь.
— Миша, вызови-ка ко мне Степана.
— Сию минуту, ваше высокопревосходительство.
Степан и впрямь вломился через минуту. Он был сегодня дежурным «Щита» в нашем департаменте и потому изнывал со скуки. По глазам было видно, как ему хочется рыскать сейчас по темнеющим улицам с двумя револьверами в подмышечных кобурах, со значком агента Особого комитета на отворот лацкана. Там он чувствовал себя нужным и незаменимым. Что ж, сегодня он разочарован не будет.
— Вот что, Степан Варахасьевич, — сказал ему я. — Пора нам навестить «Пламенника».
Он потер ладони в предвкушении.
— Неужто брать будем, Алексей Петрович?
— Нет, — разочаровал его я. — Пусть пока гуляет… Пьет чай со своей Машей у самовара…
— Да, но…
— Но обозначим наше знакомство.
— Я готов, ваше высокопревосходительство!
Поправив кобуры под мышками и застегнув реглан и взяв трость, я сказал:
— Пошли!
Мы вышли через черный ход, спустились в подворотню, где на этот случай стояла дежурная коляска, ничем не отличающаяся от других наемных экипажей, если не считать резиновых колес, железных рессор и орловского рысака, запряженного в эту облегченную по сравнению с другими повозками конструкцию.
