В некоторых славянских языках (например, в чешском) слово «другой» (druhej) обладает числовым значением: «другой» означает «второй». Арабская цифра 2 похожа на фигуру, идущую вперед, но оглядывающуюся назад (если иметь в виду, что читающий взгляд движется слева направо). На кого оглядывается Двойка? Конечно же, на Единицу. Арабская единица (в отличие от статичного латинского столбика) тоже обладает ретроспективной динамикой. Арабская единица изображает человека, протянувшего руку свою назад – в направлении, противоположном направлению заданного движения. К чему тянется рукой своей Единица, застывшая в нерешительности, в сомнамбулической растерянности? Конечно же, к Нулю. К изначальному Ничто, к пустой своей скорлупе, из которой она только что вылупилась, к той овальной или же круглой дверце, из которой она вышла. Ее тянет обратно в Ничто, она желает ощупать, исследовать сферу своего происхождения. И Единица совершила бы этот регрессивный шаг назад, она рухнула бы в изначальный Ноль и растворилась бы в нем – если бы не Двойка. Двойка решительно двигается вперед, в направлении от Нуля. Но при этом оглядывается назад, на Единицу, чтобы увлечь ее за собой, в путь. Другой – это Двойка, то есть Другой – это проводник, сталкер, и он шепчет: «Follow me, darling!» Другой – это оглянувшийся на тебя Друг, желающий знать, почему ты цепенеешь в лунатической подвешенности.
Поэтому блуждание лунатика (гулкая прогулка) – это всегда поиск Другого, продиктованный желанием услышать иной голос и тем самым воссоздать себя в себе. Поэтому пускай западные философы не морочат нам головы всякой хуйней типа «Ад – это другие». Пошел в пизду тот, кто это сказал! Другие – это рай![2]
Итак, я прогуливался, бывало, ночами по тропам Гула, пока самостоятельно не додумался до простого приема, избавившего меня от ночных сомнамбулических хождений. Хотя мне и нравилось тусоваться с родителями в ночных компаниях, но само состояние сомнамбулы мне не нравилось. Я терпеть не мог это состояние, поэтому мне пришлось проявить некоторую изобретательность, чтобы исцелить себя. Это оказалось несложно. Обратив внимание на пробуждающую силу голоса, приходящего извне, я стал засыпать с включенным радиоприемником.
Равномерное струение радиоголосов полностью избавило меня от ночных хождений. Я слушал радио перед сном и под него засыпал, не выключая. Слушал я, как правило, Би-Би-Си. Чередование женских и мужских голосов дикторов убаюкивало меня, как мерно раскачивающаяся колыбелька инь-ян. За передачей «Глядя из Лондона» следовала литературная программа, где в те времена читались «Колымские рассказы» Варлама Шаламова. Прослушав очередной колымский рассказ, я мирно засыпал и спал сладко до самого утра, без лунатических псевдопробуждений. Это кажется странным. Описываемые в этих рассказах миры крайне чудовищны и безутешны, поэтому сейчас мне представляется поразительным, что я использовал их в качестве «сказок на ночь».
Все же я был довольно загадочным малышом, судя по всему. Но в этих тусклых и леденящих историях обнаруживал я некий сильнодействующий транквилизатор.
Состояние сомнамбулы я называл Гулом, теперь же на смену Гулу пришел ГУЛАГ. Точнее, взгляд на ГУЛАГ: взгляд из Лондона на Колыму.
Итак, в своем утерянном эссе «Медиум и сомнамбула» я желал провести сравнительный анализ двух диаметрально противоположных состояний – состояние спирита (медиума) и состояние лунатика. Впрочем, диаметрально противоположными эти состояния оказались только в сфере моего личного опыта. За пределами этой личной сферы медиума нередко представляют или изображают как фигуру, погруженную в транс. В любом случае в том эссе я рассматривал (как уже было сказано) эти состояния в качестве вводного периода к тому захватывающему путешествию в мир свободных диссоциаций, которое я и мои друзья предприняли в конце восьмидесятых и в девяностые годы.
Я не случайно вспомнил о Мидлере в начале своего рассказа о спиритизме. Его белоснежная фигура постоянно маячит за спиной данного повествования. Его шаг лунохода, его равномерное и неуклонное перемещение по улицам дачного поселка… Луноход был сомнамбулой, но был ли он медиумом? Во всяком случае фамилия его говорит «да». Я не знал и не знаю немецкого (каковому факту я склонен приписывать некое преувеличенное значение), однако уже тогда вынужден был заниматься английским. Эти занятия не радовали ленивого ребенка, но все же я знал кое-что о слове middle – «середина, средний». Соответственно, посредник. Соответственно, для моих ушей «мидлер» и значило «медиум». Medium is a message – так звучит один из символов веры нашего времени. Хотя я не всегда обожаю наше время и его символы веры, но в данном случае готов подписаться под этим высказыванием двадцатью пятью своими именами либо же тридцатью чужими именами, как поступил светлейший князь Потёмкин в тексте Пушкина «Разговоры за табльдотом».
