В конце девяностых годов я написал эссе под названием «Медиум и сомнамбула». Наполовину эссе, наполовину рассказ. Но, каковы бы ни были жанровые особенности этого текста, я его потерял. Где-то посеял или оставил блокнот с этим эссе-гляссе. Словом «гляссе» во времена моего детства называли популярный тогда напиток – горячий кофе, куда брошен шарик мороженого: в наши дни напиток вышел из моды, и, наверное, следует порадоваться этому обстоятельству, потому что такое сочетание горячего и холодного может оказаться не совсем полезным для пищеварительных органов, так же как и для зубной эмали. В этом эссе-рассказе я постарался сравнить два состояния (одно испытанное мною в детстве, другое – в отрочестве).
Этим состояниям, этим разновидностям опыта (хотя они были так непохожи друг на друга) я склонен был приписывать предвосхищающее значение в отношении глубоких психоделических погружений, имевших место в девяностые годы. Я вырос на Пресне, близ Предтеченского переулка, поэтому назову такого рода предвосхищающие переживания «предтеченскими». Речь идет, как вы уже поняли, о сомнамбулизме и спиритизме.
В детстве (в период приблизительно от семи до одиннадцати лет) я страдал странной формой лунатизма. Луна, впрочем, не играла в этом лунатизме никакой роли. Да и слово «страдал» здесь не вполне уместно: эти сомнамбулические состояния, которые меня время от времени посещали, невозможно назвать приятными, скорее, они были так себе, даже, пожалуй, гнетущими, и я был рад избавиться от них, но все же слово «страдал» слишком сильное для их описания. Это не было страданием, как, впрочем, и удовольствием. Это было нечто иное.
В доме на Речном вокзале, где мы жили, кипела светская жизнь. Этот длинный, семнадцатиэтажный дом на ножках, возвышающийся в череде своих собратьев на северо-западной окраине Москвы, был заселен художниками. Соответственно, все безудержно общались. Вечерами родители укладывали меня спать и, дождавшись, пока я усну, уходили тусоваться с друзьями в какую-либо из дружественных квартир нашего зеленоватого дома.
Оставшись в одиночестве, я какое-то время мирно спал. Но затем неизменно просыпался и вставал, пребывая в странном состоянии. То есть я просыпался лишь отчасти, какая-то (и весьма значительная) часть моего сознания продолжала спать, но при этом я ходил и действовал. Надо сказать, что состояние это я в общем помню, оно не целиком покрыто пленкой амнезии. Состояние достаточно неприятное. Для его описания я обычно пользовался словом «гул». Гул множества сплетающихся голосов.
Сознание представляет собой голос. Внутренний голос. Голос мысли. Голос этот может быть расщеплен диалогически, его хватает даже и на триалог в некоторых случаях, но если этот внутренний голос чересчур мультиплицируется, тогда растерянное «я» исчезает во внутренней толпе.
В состоянии сомнамбулизма голос сознания превращается в гул голосов, звучащих одновременно, сливающихся в некую квазиаудиальную кашу: как вот если за стеночкой происходит многолюдное сборище и каждый там гундосит нечто свое, не прерываясь, не прислушиваясь к речам собеседников. Сплетенный, дикорастущий, хаотический лес голосов – так звучит сомнамбулическое сознание. В этом лесу голосов ты не в состоянии обнаружить свой собственный голос и диалогически противопоставить его голосу Другого. Все эти симультанно звучащие в сознании голоса – они все одновременно свои и чужие, свои-чужие. Вот ты и ходишь, как говорится, сам не свой. Ходишь сам-чужой, иначе говоря. Ходишь, будучи не в силах опознать себя в себе.
Пребывая в этом «состоянии гула», то есть ничего почти не соображая, будучи как под гипнозом, я одевался, причем одевался с особой тщательностью, выходил из квартиры и точно приходил туда, где в тот момент находились мои родители. Стоило мне услышать голос любого человека, доносящийся до меня извне, как я тут же действительно пробуждался, начинал осознавать происходящее и вообще возвращался в состояние вполне осмысленного детского существа. Изнутри моего субъективного опыта это выглядело так: вот я сплю и вижу сны, а потом хоп – проснулся, сижу полностью одетый за столом, вокруг слегка пьяные веселые взрослые, застолье, блеск глаз, сверканье рюмок и бокалов, салаты, размазанные по тарелкам, кто-то хохочет, кто-то задвигает интеллектуальную телегу, кто-то флиртует. Мои родители и их друзья – все привыкли к моим ночным появлениям. Все знали, что если в разгаре вечеринки звенит дверной звонок, то это я. Обратно спать меня уже не отправляли, таким образом я достигал желаемого результата – тусоваться вместе с родителями и вообще вместе со взрослыми. Этого и желало мое бессознательное, придумавшее для достижения своей цели такой вот сомнамбулический трюк.
