Я нашла голубой костюм из саржи и встряхнула. Он ужасно помялся, но в остальном не пострадал от заключения в мешке. Примерила, с рубашкой и галстуком. Я так исхудала, что брюки на талии болтались; бедра у меня сделались еще уже, груди почти не осталось. Только дурацкий приталенный пиджак не давал мне выглядеть как юноша, но вытачки на нем, как я увидела, зашили, не разрезая. На каминной полке лежал нож для хлеба; схватив его, я стала распарывать швы. Скоро пиджак обрел прежний, свойственный мужской одежде покрой. Теперь постричь волосы, подумала я, раздобыть пару настоящей мужской обуви, и ни один прохожий на улицах Лондона — даже сама Китти! — не заподозрит во мне девушку.
Прежде чем осуществлять этот дерзкий план, необходимо было, разумеется, выполнить два условия. Прежде всего следовало заново пообвыкнуться в городе: еще неделю я каждый день бродила в районе Фаррингдон-роуд и собора Святого Павла и только после этого перестала вздрагивать от шума, давки и бесцеремонных мужских взглядов. И еще, если я действительно собираюсь разгуливать в мужском костюме, нужно было где-то переодеваться. Я не хотела изображать из себя мужчину все время, не хотела пока и отказываться от комнаты у миссис Бест. И в то же время мне было понятно, как она выпучит глаза, если в один прекрасный день я предстану перед ней в брюках. Не иначе решит, что я сошла с ума, позовет врача или полицейского. И уж конечно, выставит меня за порог, и я снова останусь без крыши над головой. Этого мне совсем не желалось.
Мне требовалось что-нибудь не в Смитфилде; требовалась, наверное, гардеробная. Но, насколько я знала, гардеробные не сдавались внаем. Девицы легкого поведения с Хеймаркета, как я понимаю, переодеваются в общественных уборных на Пикадилли: гримируются над раковиной, в кричащие наряды облачаются за закрытой на задвижку дверцей. Прием этот показался мне разумным, но в моем случае непригодным: если кто-нибудь увидит меня выходящей из дамской уборной в мужском, из саржи и бархата, костюме и шляпе-канотье, мой план провалится.
Решение нашлось в Уэст-Энде, и в той же среде. Заходя все дальше, я начала каждый день посещать Сохо; там мне бросилось в глаза несчетное количество домов с вывесками: «Сдаются на час койки». Сперва я по наивности удивилась: кому придет в голову снять койку, чтобы проспать всего лишь час? Потом, разумеется, поняла: никому; комнаты предназначаются для девиц, что приводят туда клиентов; койка им в самом деле нужна, но не для сна. Однажды я пила стоя кофе у входа в переулок вблизи Берик-стрит и наблюдала за дверью одного из таких домов. Через порог беспрерывно сновали туда-сюда мужчины и женщины, и никто не обращал на них ни малейшего внимания, кроме старухи в кресле у входа, принимавшей плату, да и та, сосчитав монеты и вручив посетителям ключи, теряла к ним интерес. Наверное, если б к порогу пригарцевала цирковая лошадь, никто бы не оторвался от дел, чтобы проводить ее взглядом, — знай плати и езжай себе дальше.
И вот вскоре я, с костюмом в сумке, явилась в этот дом и спросила комнату. Старуха оглядела меня с невеселой улыбкой, но, получив шиллинг, сунула мне в руку ключ и кивком указала на темный коридор. Ключ был липкий, ручка двери — тоже, да и весь дом наводил ужас: сырой, вонючий, стены тоненькие, как бумага. Пока я распаковывала сумку и приводила в порядок костюм, мне было слышно все, что делалось в соседних комнатах, а также выше и ниже этажом: бормотанье, шлепки, смешки, скрип матрасов.
Я переоделась в считанные минуты, при каждом звуке теряя уверенность и решимость. Но когда я посмотрела на себя в зеркало (в комнате имелось зеркало с трещиной, где виднелись следы крови) — я наконец улыбнулась и поняла, что мой план удачен. Я позаимствовала на хозяйской кухне утюг и тщательно выгладила костюм, портновскими ножницами подстригла себе волосы и, поплевав в ладонь, пригладила их. Оставив платье и сумочку на стуле, вышла на лестничную площадку и заперла за собой дверь; мое новое, сумрачное сердце, как часы, быстро отбивало время. Как я и ожидала, старая бандерша у порога едва обратила на меня внимание, и вот я немного нерешительно пустилась в путь по Берик-стрит. При каждом взгляде прохожих я вздрагивала, воображая себе выкрик: «Девица! Смотрите-ка, девица в мужской одежде!» Но выкриков не было, и я понемногу зашагала ровнее. У церкви Святого Луки какой-то работник легонько задел меня тележкой и извинился: «Виноват, сударь!» Потом меня прихватила за рукав незнакомая женщина с подвернутой челкой и шепнула: «Что, красавчик, не прочь, поди, позабавиться? Заплатишь — сведу тебя в один укромный уголок…»
