— Зеленый новобранец! Похоже, никогда не занимался этим с другими мужчинами? Такой красивый парнишка?
Я помотала головой.
— Что ж, — он сглотнул, — не приобщишься ли сегодня со мной?
— К чему? — спросила я.
И снова этот быстрый масляный взгляд.
— Дай мне попользоваться твоим славным задиком — или твоими славными губками. Или хотя бы твоей славной белой ручкой — через ширинку. Выбирай на свой вкус, солдат, хватит только дразниться, умоляю. У меня уже отвердело, как ручка метлы, — вот-вот кончу.
Пока длился этот удивительный разговор, мы выглядели со стороны как двое случайных зевак, рассматривавших табачную витрину. Свои непристойные предложения сосед делал той же приглушенной скороговоркой, усы едва поднимались, выпуская слова. Любой наблюдатель решил бы, что мы не имеем друг к другу никакого отношения и каждый погружен в свои мысли.
Подумав об этом, я улыбнулась. И прежним насмешливым тоном спросила:
— И сколько вы мне предложите?
Незнакомец цинично ухмыльнулся, словно ничего другого от меня не ожидал, однако в глазах его мелькнула тень радости — как раз этого он, видимо, и хотел.
— Соверен за отсос или столько же за роберта. — Несомненно, он имел в виду Роберта Браунинга. — Рукой — полгинеи.
Считая шутку завершенной, я приготовилась помотать головой, приподнять фуражку и скрыться. Но незнакомец в нетерпении полуобернулся ко мне, и тут у него на туловище что-то блеснуло. Это была массивная золотая цепочка для часов. Она болталась под полосатой, довольно кричащей жилеткой. Я снова взглянула в лицо незнакомцу (на него падал свет от лампы в окне): его густые волосы и бакенбарды отливали рыжиной. При карих глазах и втянутых щеках, он все же очень походил на Уолтера. Уолтера, с которым лежала, которого целовала Китти.
Эта мысль подействовала на меня странно. Я заговорила, но мне казалось, это слова не мои и произносит их кто-то другой. Я сказала:
— Ладно. Согласен… рукой; за соверен.
На лице незнакомца появилась деловитая мина. Я отошла от витрины; он, как я почувствовала, немного помедлил и последовал за мной. В свой обычный бордель я не собиралась (хотя я очень смутно представляла себе, что намерена предпринять, ясно было одно: уединяться с ним в комнате рискованно, иначе дело может закончиться тем самым робертом), а отправилась в ближайший дворик, где имелся закоулок, который служил шлюхам уборной. Как раз когда мы приблизились, оттуда выходила женщина, промокая юбками промежность; она мне подмигнула. Когда она ушла, я остановилась; вскоре появился мой сопроводитель. Брюки ниже живота он заслонял газетой. Когда он ее отнял, я увидела вздутие размером с добрую бутылку. На мгновение я испугалась, но незнакомец подошел и остановился, глядя выжидающе. Я взялась за его пуговицы, он закрыл глаза.
Я извлекла его член и стала рассматривать. Прежде мне не случалось видеть этот орган вблизи, и, да не обидятся на меня заинтересованные лица, зрелище показалось мне чудовищным. Однако я хорошо понимала его назначение, поскольку наслушалась соответствующих шуточек в мюзик-холле. Обхватив член, я начала его накачивать — неумелой, конечно же, рукой, но парень, похоже, не имел ничего против.
— До чего же толстенный и длиннющий, — проговорила я, помня, что мужчинам нравится в подобных обстоятельствах слушать такие комплименты.
Парень вздохнул и открыл глаза.
— Вот бы ты его поцеловал, — шепнул он. — У тебя такой совершенной формы рот — совсем девичий.
Замедлив ритм, я снова взглянула на его напряженный член. Когда я опускалась на колени, у меня снова было чувство, что это делаю не я, а кто-то другой. Вот он какой, вкус Уолтера, думала я.
Потом я выплюнула семя на мостовую, и парень очень прочувствованно меня поблагодарил.
— Может, — сказал он, застегиваясь, — может, встретимся как-нибудь еще на том же месте?
Я не открывала рта: к горлу подступали слезы. Он протянул мне заслуженный соверен и, чуть поколебавшись, шагнул ближе и поцеловал меня в щеку. Я вздрогнула, он неправильно это истолковал и погрустнел.
— Ну да, вам, юным воинам, это не в удовольствие, так ведь?
Парень произнес это странным тоном; присмотревшись, я заметила, что в его глазах тоже поблескивает влага.
Если раньше меня необычно взбудоражил его пыл, то теперь я глубоко задумалась, видя его переживания. Когда он ушел, я осталась во дворике. Я трепетала, но не от грусти — мне было приятно, и чем дальше, тем больше. Этот мужчина походил на Уолтера; я его ублажила, на странный манер, ради Китти, и испытала при этом отвращение. Но он был все же не Уолтер: тот мог вкушать удовольствие, где ему вздумается. У незнакомца же удовольствие обратилось наконец в своего рода муку; его любовь была любовью столь жестокой и тайной, что удовлетворение он мог получать только с чужим человеком, в таком вот вонючем дворике. Я знала, что это значит — обнажить свое пульсирующее сердце и опасаться, что его слишком громкие биения тебя предадут.
Я приглушала свои сердцебиения, и все же меня предали.
Теперь я точно так же предала другого человека.
Спрятав данный джентльменом соверен, я отправилась на Лестер-сквер.
