Я вспомнила о монете, которая лежала у меня в кармане: Диана собственноручно сунула туда фунт. Его с лихвой хватало, чтобы покрыть мой долг и оплатить две недели вперед, поскольку я съезжала без предупреждения. Я подала монету миссис Милн, но та не потянулась за ней, а только смотрела унылым взглядом. Неуклюже шагнув к камину, я опустила деньги на полку.
Наступившую тишину нарушали только вздохи миссис Милн. Я кашлянула.
— Ну что же, пойду, пожалуй, соберу вещи…
— Что? Неужели прямо сейчас? Как же так?
— Я обещала подруге. — Тоном я старалась намекнуть на то, что вся вина лежит на подруге.
— Но чаю ты по крайней мере с нами попьешь?
Перспектива невеселого чаепития — на миссис Милн нет лица, Грейси, верно, в слезах — меня не обрадовала. Я закусила губу.
— Не получится, пожалуй, — отозвалась я.
Миссис Милн выпрямилась и поджала губы. Неспешно покачала головой.
— Это разобьет моей бедной девочке сердце.
Этот сухой тон напугал и пристыдил меня больше, чем прежний печальный, но меня вновь кольнуло раздражение. Я открыла было рот, чтобы произнести какую-нибудь гадкую, ничего не значащую фразу, но у двери зашаркали шаги — появилась сама Грейс.
— Чай готов! — ни о чем не подозревая, прокричала она. Это было слишком. Я улыбнулась Грейс, кивнула не глядя ее матери и кинулась к лестнице. За спиной послышался недоуменный вопрос: — Что случилось, ма? — и бормотание миссис Милн.
Влетев в свою комнату, я плотно закрыла за собой дверь.
Чтобы упаковать мое скудное имущество в прежний мешок и подаренный как-то миссис Милн саквояж, много времени, разумеется, не требовалось. Постельное белье я аккуратно сложила в ногах матраса, коврик вытряхнула за окном, сняла со стен свои немногие картинки и сожгла в камине. Туалетные принадлежности: потрескавшееся желтое мыло, полбанки зубного порошка, тюбик кольдкрема с запахом фиалок я вытряхнула в мусорную корзину. Оставила только зубную щетку, масло для волос и, присоединив к ним невскрытую жестянку с сигаретами и плитку шоколада, отправила все в саквояж. Правда, после недолгих колебаний шоколад я вынула и положила на каминную полку в надежде, что Грейс потом его найдет. Через полчаса комната выглядела так же, как в день моего вселения. Обо мне не напоминало ничего, кроме дырочек в обоях, где висели мои картинки, и пятна на прикроватном столике, куда я однажды, задремав с журналом, опрокинула свечу. Это было грустное воспоминание, но я не хотела грустить. Я не пошла к окну, чтобы бросить из него последний печальный взгляд. Не проверила ящики комода, не поискала под кроватью, под подушками на кресле. Я знала: если я что-нибудь забуду, Диана даст мне в замену лучшую вещь.
Внизу царила зловещая тишина, дверь гостиной была крепко затворена. С колотящимся сердцем я постучалась и повернула ручку. Миссис Милн сидела где и прежде, за столом. Она чуть порозовела, но все равно выглядела ужасно. На подносе остывал нетронутый чайник, рядом, в стопке блюдец, лежали кружком чашки. Грейси, прямая и застывшая, сидела на софе; лицо ее было принужденно отвернуто к окну, глаза упорно смотрели на улицу, хотя, вероятно, ничего не видели. Я ожидала, что она, услышав новость, заплачет, но она как будто разозлилась. В плотно сжатых губах не виднелось ни кровинки.
Но вот миссис Милн успела немного успокоиться: она встретила меня подобием улыбки.
— Грейси, боюсь, не совсем в себе, — объяснила она. — Новости просто сбили ее с ног. Я сказала, что ты будешь нас навещать, но она… она надулась.
— Надулась? — деланно удивилась я. — Это наша-то Грейси?
Шагнув к ней, я протянула руку. Грейси взвизгнула, оттолкнула меня и, держа голову под тем же неестественным углом, передвинулась на дальний край софы. Никогда она не вела себя так недружелюбно; когда я заговорила, мои слова были продиктованы искренним чувством.
— Не надо так, Грейси, пожалуйста. Неужели ты не скажешь мне ни слова, не поцелуешь на прощание? Ну хоть руку-то пожмешь? Я буду по тебе скучать; нам так хорошо было вместе, обидно будет расставаться по-плохому.
Я продолжала свои полууговоры, полуупреки, пока миссис Милн не тронула меня за плечо.
— Оставь ее, Нэнс, занимайся своими делами. Завтра придешь ее проведать — она небось уже не будет так дуться.
Пришлось мне уйти без прощального поцелуя Грейси. Ее матушка проводила меня до парадной двери, где мы неловко остановились перед «Светом мира» и голубым женоподобным идолом: она — со сложенными на груди руками и я — в том же алом тряпье, увешанная сумками.
— Простите, миссис Милн, что все вышло так внезапно, — начала я, но она меня остановила.
— Не извиняйся, дорогая.
Она была слишком доброй, чтобы долго сердиться. Я сказала, что в комнате убрано, что я пошлю ей мой адрес (но нет, не послала!), наконец, что она лучшая квартирная хозяйка во всем Лондоне и если следующая съемщица этого не оценит, я сама с нею разберусь.
Миссис Милн широко улыбнулась, мы обнялись. Когда мы разжали объятия, я поняла, что ее что-то тревожит; уже на крыльце, прощаясь окончательно, она заговорила:
