На Грин-стрит я вставала довольно рано. Частенько Грейс приносила мне в постель кофе в половине восьмого; бывало, она забиралась ко мне в теплую постель и мы лежали и разговаривали, пока миссис Милн не позовет нас к завтраку; позднее я умывалась над большой раковиной внизу, в кухне, и Грейс иногда расчесывала мне волосы. На Фелисити-Плейс торопиться с подъемом было ни к чему. Завтрак мне приносили в постель — либо к Диане, либо в мою собственную спальню, если Диана накануне меня отошлет. Пока ее одевали, я пила кофе и курила, зевала и протирала глаза; часто задремывала и просыпалась, только когда Диана возвращалась в пальто и шляпе и, сунув руку в перчатке под одеяло, будила меня щипком или нескромной лаской.
— Просыпайся и проводи госпожу поцелуем, — говорила она. — Меня не будет до ужина. Развлекай себя сама, пока я не вернусь.
Я хмурилась и ворчала:
— Куда это ты?
— К подруге.
— Возьми меня с собой!
— В другой раз.
— Я могу посидеть в экипаже, пока ты будешь у нее…
— Мне бы хотелось, чтобы ты встречала меня дома.
— Какая ты жестокая.
Она улыбалась и целовала меня. Потом уходила, а я вновь погружалась в тупое оцепенение.
Встав наконец с постели, я требовала ванну. У Дианы была очень красивая ванная комната, я могла проторчать там больше часа: отмокала в ароматизированной воде, расчесывала себе волосы, смазывала их макассаровым маслом, изучала перед зеркалом свои достоинства и недостатки. В прежней жизни я обходилась мылом, кольдкремом, лавандовой водой и иногда чуточкой туши. Теперь для всего, с макушки и до ногтей на ногах, у меня имелось особое средство: масло для бровей и крем для ресниц; жестянка зубного порошка, коробочка blanc-de-perle, лак для ногтей, алая помада; пинцет для удаления волос вокруг сосков, пемза для подошв.
Я словно бы опять наряжалась для эстрады, с той только разницей, что прежде мне приходилось переодеваться за сценой, пока оркестр менял ритм, теперь же в моем распоряжении был целый день. Единственным моим зрителем была Диана, без нее мне нечем было заняться. Слуги не составляли мне компании: ни странная миссис Хупер с ее скользкими взглядами исподтишка, ни Блейк (ее поклоны и обращение «мисс» заставляли меня ежиться), ни кухарка (она посылала мне наверх ланч и ужин, но никогда не высовывала носа из кухни). У обитой зеленым сукном двери цокольного этажа я слышала иногда отголоски их смеха или споров, но знала, что они мне не ровня, моя вотчина — спальни, будуар Дианы, гостиная и библиотека. Госпожа сказала однажды, что не желает, чтобы я ходила на улицу одна. И верно, по ее распоряжению миссис Хупер запирала парадную дверь; каждый раз, когда она ее закрывала, я слышала скрип ключа.
Я не особенно сожалела о свободе; как я уже говорила, в тепле и роскоши, чередуя поцелуи со сном, я совсем обленилась и отупела. Я могла беззвучно и бездумно слоняться из комнаты в комнату, останавливаясь только затем, чтобы полюбоваться картинами на стенах, тихими улицами и парком Сент-Джонс-Вуд в окне или собой в множестве Дианиных зеркал. Я походила на духа — я даже воображала себя иной раз призраком красивого юноши, который умер в этом доме, но все еще бродит по комнатам и коридорам в неустанных поисках остатков жизни, некогда им потерянной.
— Как же вы меня испугали, мисс, — восклицала служанка, хватаясь за сердце, когда натыкалась на меня в изгибе коридора, в тени штор или алькова; я улыбалась и спрашивала, чем она занимается или хорошая ли погода на улице, а она только вспыхивала и смотрела испуганными глазами: — Простите, мисс, не могу сказать.
Кульминацией дня, событием, к которому естественным образом были устремлены мои мысли, которое придавало смысл предшествующим часам, было возвращение Дианы. Интрига заключалась в том, какую выбрать комнату, какую изобразить для нее сценку. Она могла застать меня за курением в библиотеке, дремлющей, с расстегнутыми пуговицами, у нее в будуаре; я притворялась застигнутой врасплох или спящей, чтобы она меня разбудила. Впрочем, я действительно бывала ей рада. Я переставала ощущать себя призраком, актрисой, ждущей за кулисами; под лучами ее внимания я согревалась и обрастала плотью. Я зажигала ей сигарету, наливала вино. Если она возвращалась усталой, я усаживала ее в кресло и гладила ей виски; если у нее болели ступни (Диана носила высокие черные ботинки, очень туго зашнурованные), я освобождала ее от обуви и массировала пальцы ног. Если она, как случалось частенько, бывала настроена на амуры, я ее целовала. Она отдавалась моим ласкам в библиотеке или большой гостиной, не обращая внимания на слуг, которые проходили за закрытыми дверями, а то и стучались и затем, уловив вместо ответа наше учащенное дыхание, удалялись восвояси. Или же она распоряжалась, чтобы ее не беспокоили и вела меня к себе в будуар, к тайному ящику, где хранился ключ к сундуку из палисандрового дерева.
