В басне Измайлова все завершилось тоже печально, но не трагично. Семен, победитель в кулачном бою, напился пьян и, «утомясь от славы», уснул на берегу канавы. Два будочника, его враги, связали руки пьяному спящему Семену, разбудили его и избили. Басня завершается гуманистическим поучением:
И еще одну басню о кулачном бойце написал Измайлов и напечатал ее там же, в сборнике 1839 года, под названием «Гордей с фонарем» (хотя сочинил ее баснописец в 1824 году). Кулачный боец, «мужик не так-то взрачный», который «биться не умел» и силы не имел, идет с бою «с фонарем под глазом». Он объясняет это тем, что он оступился, упал и попал в полынью. Проигравший боец обещает в другой раз обругать своего противника. Но вот незадача: в рукописи басня называлась «Фадей с фонарем». И высмеивала она Фаддея Булгарина, писателя и журналиста, деятельного участника журнальных драк, часто прибегающего к клевете и оскорблениям собратьев по перу. Но это уже совсем другая история…
Подруга милая, кабак все тот же,
Все та же дрянь красуется на стенах,
Всё те же цены. Лучше ли вино?
Не думаю; не лучше и не хуже.
Прогресса нет. И хорошо, что нет.
Николай Иванович Новиков, младший современник Баркова (он был двенадцатью годами его моложе), писатель-просветитель, критик, журналист и издатель, упомянул о стихотворениях Баркова «в честь Вакха и Афродиты» в краткой биографической статье о нем, напечатанной в «Опыте Исторического Словаря о российских писателях» в 1772 году, то есть всего четыре года спустя после его смерти. Коль скоро здесь важен контекст, в котором появляется это элегантное указание на срамную поэзию поэта, принесшую ему заслуженную скандальную славу и поистине всенародную известность, приведем текст статьи Новикова полностью:
«Барков Иван был переводчиком при Императорской Академии Наук; умер 1768 года в С.-Петербурге. Сей был человек острый и отважный, искусный совершенно в Латинском и Российском языке, и несколько в Италианском. Он перевел в стихи Горациевы Сатиры, Федровы басни с Латинского; драму Мир Героев и другие некоторыя с Италианскаго, кои все напечатаны в С.-Петербурге в разных годах, а Сатиры с критическими его на оныя примечаниями; также писал много сатирических сочинений, переворотов (то есть пародий. —
Не исключено, что Новиков не только читал сочинения Баркова, но и знал его самого или же близких к нему людей. Тем важнее для нас представленная в статье характеристика личных качеств Баркова — «человек острый и отважный». И еще — объяснение срамных стихотворений, непечатных, но распространенных в списках, «веселым его нравом и беспечностью». К этому объяснению мы еще вернемся. Теперь же обратимся к самим стихотворениям «в честь Вакха и Афродиты». Но прежде посвятим несколько страниц всегда животрепещущей теме творчества в подпитии. В прозаической поэме Венидикта Ерофеева «Москва — Петушки» есть диалог о том, как русские и европейские классики сочиняли свои бессмертные произведения под градусом. Конечно, его надо читать весь — от начала и до конца, как, впрочем, и всю поэму. Сознавая, однако, что в нашей книге нельзя объять необъятное, мы всё же позволим себе привести отрывки из этого замечательного диалога, в котором речь идет не только о пьющих писателях, но и об их выпивающих героях.
«Я прочитал у Ивана Бунина, что рыжие люди, если выпьют, обязательно покраснеют.
— Ну так что же?
— Как, то есть, что же? А Куприн и Максим Горький — так вообще не просыпались!..
— Прекрасно, ну а дальше?
— Как, то есть, „куда дальше“? Последние предсмертные слова Антона Чехова какие были? Помните? Он сказал „Их штребе“, то есть „Я умираю“. А потом добавил: „Налейте мне шампанского“. И уж тогда только — умер.
— Так — так?..
