Такие стихи вызывают улыбку. У Баркова же все названо своими именами — «весомо, грубо, зримо». Хотя, казалось бы, еще чуть-чуть, и похабные вирши превратятся в очаровательную шутку. Это «чуть-чуть» совершил современник Баркова Державин. В записной книжке П. А. Вяземского есть сообщенное со слов И. И. Дмитриева свидетельство о том, что Державин в бытность свою солдатом «переписывал Баркова сочинения»[199]. Отзвуки поэзии Баркова в стихотворениях Державина встречаются достаточно часто — отсылаем читателя к обстоятельной статье М. И. Шапира[200]. Здесь же нам хотелось бы обратить внимание на стихотворение Державина 1802 года «Шуточное желание», впервые опубликованное в 1804 году в сборнике «Анакреотические песни» и впоследствии отредактированное автором:
Стихотворение Державина «Шуточное желание» восходит к срамным стихам Баркова, которые придется, скрепя сердце, здесь привести:
Казалось бы, можно ничего не пояснять: сравнение державинского и барковского текстов говорит само за себя. И все же (для полной ясности) приведем суждение О. А. Проскурина:
«Вся „соль“ державинского сочинения состояла в игре пристойным и непристойным планами: невинные читательницы должны были воспринимать только ее внешний — шутливо-галантный — смысл, в то время как „посвященная“ (несомненно, по преимуществу мужская) часть аудитории должна была получать дополнительное удовольствие от знания того, какого рода подтекст скрывается за невинной по видимости шуткой (этой рискованной двуплановости, похоже, уже не ощущал Чайковский, включивший державинскую песенку в оперу „Пиковая дама“)»[203]. Но мало этого: в «Шуточном желании» Державина таится куда более глубокий смысл, чем это может показаться на первый взгляд. И этот смысл (или смыслы) проницательно выявил А. Э. Скворцов: Державин, в отличие от Баркова, рисует «некий, условно говоря, исполинский многочлен, растущий из единого корня и имеющий тысячи ответвлений»[204]. Но это еще не всё: Державин «прямо говорит о неиссякаемой плодородной силе гигантского дерева. Возникает образ „птенцов“, потомства. <…> С этой точки зрения стихотворение оказывается уже кратчайшим гимном животворящей природе»[205]. И это еще не всё: «Стихотворение можно прочесть не более и не менее как поэтическое провидение Державина. <…> Державин прекрасно понимал свою уникальную роль в истории русской поэзии. В „Шуточном желании“ он с полным правом ставит себя на место отца-основателя русского „сучка“, одного из многих на общем древе мировой поэзии. Все поэты, явившиеся в России после него, вольно или невольно окажутся птенцами его гнезда — либо даже множества гнезд — все будут его потомками. Физическая смерть рядом с таким поэтическим бессмертием ничто»[206]. Невероятно! «Так вот, — как сказал Пушкин в поэме „Домик в Коломне“, — куда октавы нас вели!» (IV, 243). А ведь начиналось все со стихов Баркова!
Коль скоро мы опять вспомнили Пушкина, пожалуй, надо вспомнить и его нескромную стихотворную сказку 1822 года «Царь Никита и сорок его дочерей». Пушкин, который читал и приведенные выше стихи Баркова, и стихотворение Державина «Шуточное желание», воспользовался мотивами и образами их сочинений, более того, сделал их своего рода движущими силами своего забавного сюжета. При этом он виртуозно балансирует на грани пристойного и непристойного, вызывая у читателей улыбки и смех.
Царь Никита «от разных матерей / Прижил сорок дочерей». В них
