Вскоре они выходят из леса; на ледниках туман уже расступается. Пороховая гора высится черной громадой на фоне сияющего восточного небосклона, из нее торчат скадистые уступы, желтые и влажные. Гора строга, стройна и молчалива, от нее веет стужей. Первые прожилки солнца. Значит, днем распогодится.
Теперь нечего и думать о том, чтобы повернуть обратно. Барнабо не терпится добраться до скал, изведать, какова на вкус эта безумная затея. Под пологом юного утра они все идут вверх, преодолевают сыпучие склоны. То и дело поглядывают на вершины. В небо взмывают обрывистые скалы с рваными уступами, длинные сумрачные расщелины выдыхают холод. Оба друга примолкли.
Они вышли к большому амфитеатру. Слева – Пороховая вершина, справа – Пагосса; в глубине, над крутыми ступенчатыми склонами, различимы Срединный хребет и край башни, над которой Бертон заметил дым. Теперь нужно продвигаться строго вперед, пробираясь сквозь скалистое ущелье – не спеша, короткими бросками, цепляясь руками за выступы. Башня все ближе, но оказывается, это скорее нагромождение разрозненных глыб, чем цельная горная порода; издалека она выглядела ладной, статной, крепким монолитом, а когда приближаешься, становится ясно, что она вся в разломах и трещинах. Нет, просто невозможно, чтобы она была настолько неприступной. Но скоро взойдет солнце.
Теперь они на сыпучей площадке перед отвесной стеной. Вершина пропала из виду; взгляду открыты только первые острые уступы, а дальше – небо. Дует ледяной ветер, вытягивая из сердца храбрость. Между тем на дальние скалы упали первые лучи солнца. Барнабо наконец видит горы. По правде говоря, они не похожи ни на башни, ни на замки, ни на руины собора. Горы похожи только на самих себя, в них заключена их горная суть – с белыми оползнями, расщелинами, трещинами и разломами, сыпучими склонами, длинными ребрами, которые торчат наружу, прокалывая пустоту.
Бертон лезет вверх, хватаясь руками за выступы. Скатываются камни; приклад ружья сухо стучит о скалу. Барнабо, оцепенев, пытается собраться с духом. Стоит ли рисковать жизнью? Но все-таки он тоже начинает подниматься и медленно карабкается вверх. Соскользнула нога. Однако он удержался, вцепившись в острый зубец; сердце колотится. «Ничего у меня не выйдет, это безнадежное, гиблое дело. Так я и знал».
Да, он сейчас скажет Бертону, что ему нехорошо или что они взяли неверный курс, но признаться в том, что он, Барнабо, трусит, – невозможно. По ногам пробегает дрожь, совсем рядом летят вниз, в пустоту, крупные скальные обломки – их падение долгое и молчаливое, а потом они разбиваются со стуком где-то внизу. Пахнет порохом и стрельбой.
Бертон и Барнабо взобрались на плоский уступ, в который бьет солнце. Над ними нависает громадная растрескавшаяся плита, а еще выше – скальный отросток, похожий на каминную трубу, которая выросла над обрывом.
– Послушай, Бертон, мы ведь сбились с пути и лезем совсем не туда. Пожалуй, лучше вернуться.
– Ерунда, отсюда до вершины рукой подать. Ты возьми да сними башмаки, тогда ноги перестанут соскальзывать. Ну а те негодяи не видят нас сверху. Тревожиться не о чем.
Бертон поднимается спокойно и сосредоточенно, осторожно нащупывая опору. Но даже у него через несколько метров подъема начинают дрожать руки. Впрочем, он почти преодолел огромную плиту. А вот она и позади.
– Давай же, не мешкай. Самую трудную часть пути мы прошли, – кричит он сверху.
Впрочем, примерно через час друзья стоят на узком карнизе у красной отвесной стены. Что тут сказать. Карабкаться вверх немыслимо, а спускаться – сущее безумство. Отсюда, с коварного карниза, будто подвешенного в небе, даже не разглядеть толком, что там дальше, наверху.
– Говорил же я тебе, Бертон. Теперь мы в ловушке.
Бертон присаживается на корточки и молчит, глядя на сыпучий склон, по которому они пробирались сюда, – теперь он далеко внизу. Солнце высоко, а они даже не заметили, как оно поднялось. Легкие волны ветра. Вокруг покой. То и дело скатываются вниз, шурша, мелкие камешки. Прямо впереди ощетинились зубцами неприступные башни Срединного хребта. Над обрывом порхает белая бабочка, садится на скалу, а потом снова начинает кружиться.
Из глубины поднимается страх. Сейчас у порохового склада дежурит часовой, ходит взад и вперед под солнцем. Там, внизу, между каменистыми склонами, – безмятежность, жизнь легка, тиха и благодатна. Там и думать не думают о преодолении трудностей, об опасности, какой грозит столкновение лицом к лицу с преступниками, о перестрелке и граде камней, пущенных руками бандитов. Барнабо все твердит про себя: это конец. Их с Бертоном ждет та же участь, какая постигла Даррио и Эрмеду. Подушка и одеяло на его кровати в Новом доме лежат в точности так, как он оставил их перед уходом. Завалившийся набок свечной огарок на полке – он отлично помнит его – и четыре пустые гильзы рядом. И курительная трубка, подвешенная на шнурке.
