Итак, утром его исключат из отряда лесничих. Сунут в руку конверт с жалованьем. И он останется один на один со своей судьбой. Выходит, сейчас он коротает свою последнюю ночь в этом доме. Истекают его часы в краю гор. По большому счету, товарищам это безразлично. Будут разговоры, толки, пересуды, прокатится смех, и потом Барнабо уйдет, пристыженный, как пес, а они все продолжат спать спокойно. Его ружье перейдет неизвестно к кому.
Он ворочается в кровати, надеясь все-таки уснуть. Нужно отдохнуть хотя бы немного. Саднит палец, пораненный на скалах. И острая боль прошивает грудь. Франце пошевелился. Может быть, он сейчас проснется и скажет что-нибудь Барнабо. Но нет, он крепко спит; наверное, просто отмахивался от сновидений.
Глаза Барнабо привыкли к темноте, и он различает еловые половицы, стул, на котором лежит одежда Франце, и еще какой-то непонятный ящик на полу. Его куртка висит на крючке и отбрасывает тень – длинную, тревожную. Слышатся тонкие, невесомые шорохи, какие обычно населяют ночью всякий дом. Скрежет и поскрипывание за порогом. Стук открытой оконной рамы. Размытый и настойчивый шум ветра в лесу. Мышиный топот и дыхание спящих товарищей – сегодня ночью оно особенно тяжеловесное.
Значит, ему больше не увидеть порохового склада. Вообще-то он может отправиться туда сам, по своему почину, но это будет лживый маневр, горький обман самого себя.
Напрасно ждать, что сон придет. Хорошо бы сейчас зажечь свечу, так он хоть немного воспрянет духом. Впрочем, не стоит. Свет только разбудит товарищей.
Внезапно сквозь тишину прорывается протяжный стон.
Барнабо вспоминает про ворону и понимает, что та еще не умерла. Он тихо встает с кровати и идет к своей куртке, которая висит на крючке. Опустив руку в карман, он чувствует ладонью тепло. Птица жива.
Это она во всем виновата. Если бы Барнабо не замешкался в ущелье, когда увидел ее, то наверняка успел бы вернуться к пороховому складу еще до нападения бандитов и встретил бы опасность вместе с товарищами, ведь когда ты не один, приходит храбрость. Но Барнабо отбросил эти мысли: сейчас он пытается представить себе тот далекий мир, куда скоро отправится. Ему видится широкая улица с высокими белеными домами, по которой снуют повозки и экипажи. В воздух, накаленный солнцем, поднимается желтая пыль и не дает дышать.
Ясное, хрустальное утро; облака белыми барашками бегут по небу. Товарищи уже ушли на обход леса. Барнабо сидит на скамейке возле дома и ждет капитана, который объявит ему наказание. Вскоре из леса и правда кто-то выходит. Это Марден, он шагает по лугу, то и дело поглядывая на дом. У Барнабо не хватает смелости встать и пойти ему навстречу. Марден мрачнее тучи.
– Образумишься ты когда-нибудь или нет?
– Клянусь, – говорит Барнабо с самой искренней улыбкой, однако лицо его вспыхивает. – Вот увидите, я буду очень стараться.
– Стараться тебе придется, ясное дело, не здесь. Я предупреждал, – холодно отвечает Марден. – Надеюсь, ты не питаешь иллюзий на этот счет. Отправишься в другие края, начнешь все с чистого листа. Вот твое жалованье. Да благословит тебя Бог.
Марден уже идет в дом, но вдруг оборачивается:
– Ружье останется тут, как ты понимаешь. А одежду можешь взять себе, пригодится; только, конечно, нашивки сорви.
Вот и весь незатейливый разговор.
Барнабо один в комнате. Он собирает вещи. А ворона все-таки ожила; устроившись на деревянной приступке, она замерла и наблюдает за ним. Какой-то незнакомец ранил ее, она стала просить о помощи, и Барнабо пришел на выручку.
Два года миновало с тех пор, как Барнабо в последний раз доставал свой рюкзак. Два года назад он брал его с собой, когда ходил с лесничими до самого Крестового плато. Это было долгое путешествие. И вот он достал пыльный рюкзак со шкафа. В пустой комнате шаги Барнабо звучат странно – так, как никогда раньше не звучали.
Он кладет в рюкзак белье и поношенный вельветовый костюм, почти пожелтевший от старости, – в нем он и пришел в Сан-Никола три года назад; тряпичные туфли, образ Богоматери в рамке под стеклом, взятый еще из дома, расческу, мыло и охотничий костюм, который был куплен всего несколькими месяцами ранее. Через полчаса в узком шкафчике лесничего Барнабо почти ничего не остается – разве что пара ветхих лоскутов, потертая и обтрепавшаяся колода карт, свечной огарок и ствол от бывалого револьвера. Все это – его воспоминания.
Барнабо не спеша обвязывает рюкзак бечевкой. Облака, набежавшие вереницей, то и дело гасят солнечные лучи, которые лежат на полу и на стенах комнаты. Облака спешат к горам: вполне может быть, что погода испортится.
Оглядываясь на приметы своего пребывания в доме лесничих, Барнабо хочет оставить все так, словно тем же вечером он непременно вернется сюда. Кровать аккуратно заправлена. На тумбочке у изголовья – свеча. Все точно так же, как у товарищей, которые возвратятся на ночлег.
Вот и все. Сборы окончены, можно уходить. Барнабо чувствует горечь во рту. Но унывать в такой ясный день – занятие пустое. Он закидывает рюкзак за плечи.
