– Да что ты, в самом деле, нахохлился? Такое со всяким может приключиться. Я тоже однажды струсил, когда служил в армии. Злиться и отчаиваться напрасно, иначе совсем можно упасть духом.
– Струсил? О чем это ты толкуешь? – встрепенулся Барнабо.
Неужели история о его бегстве с порохового склада дошла до этих мест и родня прознала про его позор? После этих слов Джованни он весь день злился и хотел было уехать, чтобы проверить, жив ли в нем еще страх. Ну а потом никто даже не намекал на эту историю. Джованни не раз говорил ему, что охотно взял бы его к себе на ферму: там не хватало рабочих рук. С тех пор прошло два года. Лесничих словно никогда и не существовало. Барнабо упустил время, когда можно было вернуться к ним.
Сперва он пытался ухватиться за все, что напоминало бы о горах. Он вглядывался в каменные стены домов, ища в них сходство с отвесными скалами. Подбирал с земли камни и подолгу стоял, рассматривая их: он мысленно увеличивал их в размере, воображал, что это горы с крутыми тропами, по которым нужно дерзнуть подняться. В деревне не было ни скал, ни глубоких расщелин и пропастей. Только небольшая ложбина, заросшая кустарником и бурьяном.
Как-то раз, когда уже вечерело, он зашел вместе с Джованни в лавку, где торговали табаком и специями. Там было нестерпимо жарко; Барнабо увидел на стене цветную гравюру с горной деревушкой. Изобразить горы вот так мог разве что человек, никогда в жизни их не видавший. На гравюре был совсем другой мир, да и, по сути, сама табачная лавка и деревня с фермой Джованни – все это чужой мир, так непохожий на край гор. Что-то сильно сдавило грудь Барнабо, он задыхался. Выйдя на улицу, он понял, что потерял нечто важное, но не мог вспомнить, что именно. Он чувствовал пустоту в своей ладони, и это приводило его в отчаяние. Лишь вернувшись на ферму, он осознал, как много времени прошло с того дня, когда он в последний раз держал в руке ружье.
И тогда Барнабо принялся усердно копить деньги, откладывая от жалованья, чтобы купить себе ружье. Наконец после всех этих усилий у него за плечом висит ладная казнозарядная одностволка с внешним курком. День катится за днем, и порой Барнабо даже кажется, что он доволен жизнью.
Время бежит быстро: прошло уже четыре года. Однажды вечером, усталый после работы, Барнабо идет к себе в комнату отдохнуть. Весна начинает вступать в свои права; в небе первая четверть луны под тонким покровом облаков. В эту пору года всегда так: кажется, будто тебе до смерти хочется спать, а потом, когда ляжешь, не можешь сомкнуть глаз. Барнабо беспокойно ворочается с боку на бок. В робком свете оконного проема он видит силуэт своей вороны. Она дремлет, спрятав голову под крыло, и Барнабо, глядя на нее, понимает, что птица сама на себя не похожа. Быть может, она так нахохлилась, потому что спит; впрочем, раньше ворона никогда такой не была. В окно влетают клочки далекого ветра и душистый весенний воздух. Слышится лягушачье соло. Вглядываясь в свою ворону, Барнабо тоже засыпает.
Непонятно, чего наелась эта птица. На следующий день она оставалась такой же раздутой, движения ее были тяжелы. Сидя на плече у Барнабо, пока он работает в поле, ворона то и дело долбит его клювом, словно хочет сказать что-то.
А потом она ничего не ест двое суток кряду. Ее раздуло еще сильнее, и перья – обычно блестящие и черные – теперь тусклые и взъерошенные. Утром, когда Барнабо отправился в поле, у вороны даже не хватило сил лететь за ним следом. Грузно спустившись с приступки, она осела на пол и тихо забормотала.
Возвратившись вечером, Барнабо застает птицу на подоконнике. Она притихла. Приглядевшись внимательнее, он замечает, что она мелко дрожит и дрожь не отпускает ее ни на мгновение. Едва Барнабо вошел в комнату, ворона повернула голову к нему и приоткрыла клюв. Теперь дрожь стала сильнее. За окном умиротворенное небо с прядями заката.
Тихий, прозрачный вечер. Барнабо озадачен. Он размышляет.
Вдруг ворона отталкивается от подоконника и перелетает на ветку грушевого дерева. Если смотреть в ту сторону, то на севере открывается гряда предгорий, над которыми пенятся пышные облака, взбитые вечерним часом. Обратившись к ним, ворона принимается протяжно каркать. Это то же карканье, которое прокатилось над лесом четыре года назад после того странного ружейного выстрела и еще долго металось среди неприступных скал, отражаясь эхом от эха. Может быть, сейчас ворону влечет какой-то исконный, древний инстинкт и она повинуется призыву могучих гор, далеких лесов и утраченных сородичей. Вокруг – зеленые поля долины, раскинувшейся во всю свою ширь. Барнабо видит, как ворона встрепенулась и, будто приноравливаясь к полету, поднялась в воздух; постепенно она набирает высоту и улетает все дальше. Устремляется к гряде облаков, что высится на севере. Ворона превращается в едва различимую точку, а потом сливается с горизонтом. Но еще несколько мгновений слышны отголоски ее жалостливого крика.
