— От кого? — спросил я.
Но она, не отвечая, взяла веер, затем перевела взгляд, который вдруг наполнился слезами, на меня.
— Если ты пойдешь, — сказала она, — ты не вернешься. И тон, с которым она это сказала, и ее слезы смутили меня и озадачили.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросил я. — Ты же знаешь: я вернусь к тебе даже с края света. Как можешь ты в этом сомневаться?
— С края света? Нет, — пробормотала она, — ты не вернешься!
Я бросил свои вещи на диван и схватил ее за руки.
— Да нет же! — воскликнул я, сжимая ее пальцы. — Почему ты думаешь, что я не вернусь? У тебя плохое предчувствие?
Вместо ответа она, всхлипывая, уткнулась мне в плечо.
— Шарлотта, — сказал я, пытаясь приподнять ее голову за подбородок, — возьми себя в руки! Люди уже на нас смотрят. Ничего такого не случится. Это твоя фантазия. Как со мной может что-то случиться, если мы никак не можем встретиться с противником! Но я хотел бы, чтобы ты во мне ни в коем случае не сомневалась. Разве ты подумала, что я могу тебя оставить, не… женившись на тебе?
Она сразу подняла свое залитое слезами лицо и взглянула на меня.
— Да, — сказал я, — я уже давно хотел тебе это сказать. Я не могу не думать, что мы предназначены друг для друга. Наши родители тоже хотели этого. По крайней мере, это было откровенным желанием моей матери. И я сейчас же хочу поговорить с твоим отцом. Где он? Он здесь? Идем сейчас же к нему.
— Ах, — всхлипнула она, — разве в этом…
— Но это все, — сказал я, — что я могу сделать, чтобы доказать тебе, как много ты теперь для меня значишь. Я же тебя люблю, Шарлотта! Я люблю тебя больше своей жизни!
Она повисла у меня на шее.
— Лучше умереть вместе с тобой, — плакала она, — чем жить без тебя! Но что мне и смерть без тебя?
— Шарлотта! — воскликнул я. — Что ты говоришь? Ты действительно боишься за меня? Я же тебе сказал: ничего не случится. И вообще: что тут, собственно, такого? Краткая разлука на несколько дней или на несколько недель, не больше. Ведь так много людей уезжало и снова возвращалось.
— Но ты, — всхлипывала она, — больше никогда не вернешься!
— Ах! — воскликнул я, — не своди себя с ума! — Я встал, не без труда увлекая ее за собой. — Идем, — сказал я, — нам нельзя больше терять времени. Мы сейчас же пойдем к твоему отцу!
Я опущу описание шумной экзальтации Сцент-Кирали, когда он узнал эту новость. Он воспользовался поводом, чтобы немедленно притянуть меня к сердцу, размахивая фиолетовыми рукавами своего фрака, похожими на крылья ветряной мельницы, и прижал свои влажные от слез кавалерийские усы к моему лицу. "Ах! — продолжал он восклицать. — Если бы до этого дожили дамы!" Он имел в виду свою жену и мою мать. Он был разочарован лишь тем, что обручение придется провести второпях. Конечно, я думаю, он хотел бы организовать грандиозную свадьбу с сотнями гостей и в течение многих дней. Он попытался пригласить на обручение, по крайней мере, большую часть бала. Я с трудом отговорил его от этой затеи. Наконец мы сошлись на том, что при обручении будут присутствовать лишь самые близкие родственники, а также Гамильтон и Мальтиц, как свидетели с моей стороны. Брату Шарлотты поручили предупредить священника.
(Этот Николаус Сцент-Кирали мне запомнился тем, что он многократно получал от своего отца задания и выполнял их. В остальном он, по-видимому, занимался только сельским хозяйством, почти не разговаривал, ничего не читал и обычно всегда выглядел усталым и заспанным; только когда ему давали поручение, он просыпался и по-крестьянски внимательно выслушивал задание. Он был, по крайней мере, лет на десять старше Шарлотты и внешне не походил ни на своего отца, ни на сестру.)
Я стал искать обоих лейтенантов и вскоре нашел их в обществе нескольких молодых дам, с которыми они беседовали: Мальтиц разговаривал с ними в манере, раньше ему совершенно несвойственной, — как рано повзрослевший юнец; а Гамильтон просто стоял рядом, молчал и пил бокал за бокалом, которые ему подавал слуга на серебряном подносе. Когда оба меня увидели, они заулыбались и издали закричали, не наткнулся ли я в этот раз на целую русскую армию?
