Слуга в кабинете Карнавальского набирал номер на диске телефона, наклонившись над столом. Первая цифра. Вторая. Выпрямился и посмотрел на меня.
— Искоренения своего рода, — сказал я так буднично, словно речь шла о небольшом проигрыше в карты. — Ваш сын был замешан в преступлениях, которые караются смертной казнью. А вы, насколько я помню, не отказывались от него, значит, вина падёт на весь род.
— И что же это за преступления?
Оранжевый кончик сигареты дрожал между пальцами герцога. Машина правосудия Империи в таких делах беспощадна. Если маховики закрутятся, её ничто не сможет остановить.
— Всё есть в этих бумагах. Ваш сын скрупулёзно вёл записи. — Снова посмотрел на слугу в кабинете по ту сторону окна. Его губы не двигались. Он стоял и ждал, когда ему ответят. — Я нашёл их в его сейфе. Речь идёт о целой преступной организации, которая занималась противозаконными действиями несколько лет подряд. Контрабанда, наркотики, торговля людьми. Всё здесь, — я постучал ногтем по книжке с красной кожаной обложкой. — Подумайте, в каком положении вы и ваш род можете оказаться? Эти бумаги были в доме, кое-кто думает, что они всё ещё там. Если вы будете упорствовать в попытках отобрать особняк у Морозовой, эти кое-кто решат, что вы что-то знаете, а значит, лучше вас убрать. Вы окажетесь между молотом Имперского правосудия и наковальней нескольких родов, замешанных в делах вашего сына.
Секунд десять герцог молчал, переваривая услышанное, затем резко развернулся в кресле и взглянул в окно кабинета. Мотнул головой слуге. Тот как раз начинал что-то говорить, но тут же положил трубку. Затем он снова повернулся ко мне.
— Чего вы хотите? — прохрипел Карнавальский.
— Оставьте в покое Морозову. Пусть делает с особняком что угодно. Захочет продать — продаст, захочет сжечь — сожгёт. И вы и пальцем не пошевелите.
Собеседник сдержанно кивнул. Я поднялся, собираясь уходить.
— Заберите чёртовы бумаги, — сказал герцог, глубоко затягиваясь. — Не хочу иметь к ним никакого отношения. Имейте в виду: я буду отрицать нашу встречу и любой другой слух, что я хоть что-нибудь знал о делах своего сына. Род откажется от него.
Я кивнул, сграбастал записи и оставил мужчину одного. Я ему не завидовал. Он принял одно из самых тяжёлых решений в своей жизни: отказался от священной для него мести за сына. Но на другой чаше весов был весь род. Простая математика.
Вины и сожалений я не испытывал. Его сын сам во всём виноват, а яблоко от яблоньки недалеко падает, так что винить Карнавальский-старший может только себя.
Слуга проводил меня к выходу и закрыл за мной дверь. Я сел в машину, и водитель молча завёл двигатель, под колёсами зашуршал щебень.
— Как всё прошло? — спросила Лакросса.
Она сидела справа от меня. На её коленях лежал волчонок. Он ещё вырос, так что размерами стал напоминать взрослую собаку.
— Удовлетворительно, — ответил ей.
Я хотел подстраховаться с ещё одной стороны, а затем нужно будет разобраться с теми, кто охотится за этими бумажками. Ну а пока мы ехали обратно во дворец. Путь предстоял неблизкий: нужно практически весь город преодолеть.
Ехали молча, каждый думал о своём. Я смотрел в окно на мелькавшие огни вечернего города. Мимо проносились машины, сновали люди, открывались и закрывались двери питейных заведений, ресторанов и кафе. Всё смешалось в цветной калейдоскоп. В итоге Агнес уснула, упав головой на колени Вероники, а та, в свою очередь, задремала, запрокинув голову назад, на подголовник сиденья. Лакросса рассеянно чесала Альфача, а тот время от времени зевал и смотрел на меня внимательными янтарными глазами. Гадал, наверно, что у меня на душе творится.
А творилось разное. Чёртов Северов затащил меня в банку с безумными пауками, а не в столицу Империи. Ничего, у меня уже созрел план мести. Завтра предстояла аудиенция у Императора, и мне не верилось, что он хочет просто лично поблагодарить за спасение одного из сыновей. Тут что-то другое. Но гадать, что именно, можно долго, а я этого не любил. Лучше дождаться завтра.
Через два часа подъехали к нашему гостевому дому. Слуги перетащили покупки из машины. Волчонок начал носиться вокруг дома, высунув язык, справил нужду в какой-то цветастой клумбе и стал требовать, чтобы с ним поиграли. Я нашёл палку и кидал её ему, пока не принесли ужин. После разошлись по своим делам. Вероника с Лакроссой — снимать мерки для платья и обсуждать фасон, Агнес — в свою комнату, откуда тут же начали доноситься ругань, звон упавших вещей и взрывы. Иногда. Я пошёл в свою и сел изучать бумаги, которыми пугал Карнавальского.
Признаться, я немного волновался. Существовала вероятность, что там ничего толкового нет. Поэтому я в них так и не заглянул — не хотел подтвердить эту догадку, ведь тогда солгать было бы труднее. Что мой блеф сработает, я не сомневался. А тот факт, что эти бумаги пытались отобрать с помощью Мессерова, подтверждал, что в них что-то есть.
