— Стоять! Не пойдёт так. Как тут весть распустить, что ты ученицу ищешь? На базаре в Риге кричать? Листовки повесить во всех городах Ливонии и Пруссии? Так читать никто не умеет. Ага, слушай, ведь у тебя с разных мест бывают люди, и ты их хорошо лечишь, пусть они в благодарность кроме серебра ещё и весть по знакомым разнесут, что ты ищешь ученика или ученицу, все свои секретные знания передать хочешь. Будешь передутом. Шучу. А женщину я тебе завтра пришлю в помощники. У Никифора — погибшего с отцом ратника, жена теперь с тремя детьми осталась. Там младшему семь лет. Так что сами за собой поухаживают, девчонке тринадцать лет. Справится, а ты матери платишь станешь, смотришь и не будет семья бедовать.
— Никифора, рыжий такой, со шрамом на виске? Хороший был мужик. Боль терпеть умел. Только давай наоборот, Иоганн. Пусть девка и приходит ко мне. И помогать будет и на травницу выучу, коль дара нет в ней. А ежели дар проснётся, то и учить буду на замену. В нём был малый дар, не просто так боль терпел. Мог унять у себя эту боль. Вдруг да передалось девке? Пусть с матерью завтра поутру приходит. Обговорим условия. Ряд составим.
И ведь как попёрло. Кузнец Галминас передал с пацаном своим два колёсика на шарнирах. Плотник присобачил их к законченной уже и только дожидающейся этих передних колёсиков инвалидной коляски, и тюфенчей под свист и ор детворы доехал до Русской деревни и назад к замку покатил. Два раза, правда, коляска ломалась. Один раз заехала большим колесом в колею, и Самсон перевернулся, обломав себе подлокотник. Оказалось, некритично, и через час ор и пляски пацанвы повторились. Второй раз полетел тормоз. Там к замку чуть под горку дорога, и пришлось, когда поняли, что тормоз накрылся медным тазом, главплотнику Игнациусу бросаться под колёса, чтобы тюфянчея спасти от касания со стеной. Ну, как касания? Плотного такого касания.
А под конец самым взрослым и активным из пацанов дали покататься.
Автоматика. Блин. Кибернетика.
Нужно про велосипед подумать. Пока просто ногами толкаться. Был у его внука такой в раннем детстве. Велобег назывался.
Событие тридцать первое
Плюшки и на следующий день продолжали сыпаться. Проснулся Иоганн раненько, как обычно от холода. Климат местный его раздражать начал. Целый день солнце жарило, камень стен нагрелся и в детской, которая на юг бойницами окон расположена, жарень стояла. Укрылся парень одной простынкой, да и ту потом с себя сбросил. А утром с моря таким холодом и сыростью дохнуло, что простынка сама на него натянулась, чтобы согреться. Не помогло. Зубы если и не выстукивали морзянку, то изобретали её.
Пришлось вставать. Утро. Солнышко взошло, птички синички долбятся клювами в камень донжона, как дятлы заправские и щебечут ещё при этом. Делают они работу полезную, из щелей в кладке добывают забившихся туда мух. Всех не изведут, понятно, но хоть проредят популяцию, а то глядишь, и эти твари так размножатся, что окажутся на вершине пищевой цепочки.
Нужно было спускаться на двор. Все удобства там. Туалет не типа сортир там, бочка для умывания, ещё не заплёванная в такую рань управляющим, тоже там. Про… проползя по лестнице… Иначе это действо не назвать. Лестница винтовая внутри донжона крутая и узкая и ступени, понятно разной ширины, от двадцати пяти примерно сантиметров до нуля. Вприпрыжку по ней не прошагаешь, вообще не прошагаешь, нужно повернуться лицом к наружной стене и аккуратно по одной ступеньке спускаться. Обороняться с такой лестницей замечательно, один косорукий мечник может роту профи сдерживать. Но обороняться пока не от кого, а вот жить с такими удобствами приходится каждый день.
Спустился Иоганн… А чего бы не спуститься, не в первый раз, и при этом он каждый раз представлял, как отец при его росте и широченных плечах проделывает этот путь с третьего верхнего этажа донжона. Справлялся же.
Спустился Иван Фёдорович, а там непонятная толкотня рядом с бочкой умывально — питьевой. Стоит главплотник Игнациус руками машет, стоит руки в боки Герда, стоит её мать Мария и рядом на коляске сидит тюфянчей Самсон. Чуть сбоку позиционируя себя, как сторонний наблюдатель, стоит и кухарка Лукерья. И все недовольные рожи корчат.
— Чего выбросили? Кроссовки? Джинсы? — пристроился в конец очереди Иоганн.
Неожиданной гам и ор донёс до Ивана Фёдоровича понимание, что скандал назрел, а он триггером послужил.
О! Ну, ни фига себе!!! На стене рядом с бочкой висел новенький липой сверкающий рукомойник с начищенной до блеска пипкой — штоком и красивой резной деревянной фентифлюшкой, в виде лапы какой хищной птицы, сжатой в кулак, на крышке. Под рукомойником стояло двадцатилитровое деревянное ведро. Ну, может и двадцати двух с половиной литровое, как его измерить, если стеклянных литровых банок с маринованными помидорками чери у Лукерьи на кухне нет.
