— Я не против, — великодушно отвечала она. — Но не вздумай приставать ко мне с тем, что я еще не решила.
— Значит, мне никогда больше нельзя будет дуть на тебя? При сложившихся обстоятельствах я могу и не торопиться.
— Что ты имеешь в виду?
— А вот что: из-за этой поющей рыбы наш отъезд откладывается на неопределенное время. Без лицензии барон не может отправиться в пещеры, а лицензия нужна совсем особенная, ее может выдать только губернатор. Уж я-то знаю, как медленно мелют эти мельницы. Пойдем!
Они еще раз обошли галерею с гротескными фигурами. Перед двумя слившимися в судорожном объятии чудищами Теано остановилась и в задумчивости постучала носком башмака по выветрившемуся каменному заду.
— Худо, должно быть, спалось бедным монашкам, — заметила она.
— А с тобой такого не бывает? — спросил Симон.
— Бывает, конечно. Но мне бы никогда не пришло в голову всю жизнь глядеть на такое. Нет, на это способно только распаленное воображение монахов.
— Да?
Она обернулась и укоризненно поглядела на Симона.
— Ты здесь единственный, кто знал меня раньше. И ты, наверное, поверишь даже тому, что Вагеншрот собирался доверить мне огромного жеребца Мажестика, чтобы я выступала на нем с выездкой. Но я не стану злоупотреблять твоим терпением потому только, что тебе не с кем тут поговорить. Я одолжу тебе нидерландскую грамматику, тогда тебе удастся подцепить близняшек Бларенберг. Говорят, они всегда развлекают своих кавалеров вдвоем.
— Ну да, подцепить, — сказал Симон и подумал о бароне.
— Самое лучшее в тебе — барон, — подтвердила Теано, не дожидаясь продолжения. Он нашел, что она — тонко чувствующая натура. Однако предпочел не развивать преждевременно начатую и, по всей вероятности, далеко не столь интересную тему. Широким жестом он указал Теано на пролом в стене галереи, что сиял зеленым золотом, полный теней листвы и солнечных зайчиков. Не говоря ни слова, Теано полезла в густые заросли бузины.
Оба изрядно растрепались и поцарапались, пока кусты не поредели; они так отчаянно сражались с дремучей бузиной, что за шорохом сыпавшихся на них черных ягод и хрустом сухих веток едва расслышали прелестную мелодию, аккомпанировавшую их схватке с бузиной.
— Тс-с-с! — прошипел Симон, отводя последние из закрывавших обзор веток.
— Что там? — прошептала Теано, протискиваясь вперед.
Посреди маленькой чистенькой полянки стоял изящный мужчина неопределенного возраста в старинном платье из белой парчи, в белых чулках до колен и башмаках с пряжками. Он играл на серебряной флейте. Против него на траве сидели две ослепительно красивые девушки в воздушных тюлевых платьях, подле них лежали большие, плоские, как блин, шляпки из флорентийской соломки цвета меда и с разноцветными лентами. На траве перед умопомрачительной троицей была раскинута белоснежная камчатная скатерть с темно-синим чайным прибором. В корзиночке — ярко-желтые воздушные бисквиты.
Человек в белом издал веселую трель, опустил флейту, заботливо развинтил ее и продул. Прелестные девицы сморщили классические носики: эта процедура, к сожалению, неизбежная при игре на флейте, редко бывает аппетитной. И все равно Симону никогда прежде не доводилось видывать более грациозного вытряхивания слюны из музыкального инструмента, и он не переставал восхищаться, пока мужчина в белом раздумывал о чем-то, приставив к подбородку большой палец правой руки. Потом на узком лице заиграла улыбка облегчения, и он легкими шагами устремился прямиком к кусту, из-за которого Симон и Теано наблюдали необычную сцену. Ни минуты не сомневаясь в том, что таит куст, он сунул голову в чащу ветвей, заботливо оберегая пудреный парик.
— Приветствую, любезный кузен, — произнес он, протягивая Симону руку.
Симон вылез из бузины, стряхивая сухие листья и кусочки коры. Вслед за ним выбралась Теано и с любопытством уставилась на прелестных девушек.
— Боюсь, сударь, вы заблуждаетесь на мой счет, — вежливо поправил Симон. — Я не здешний и не припоминаю, чтобы мы где-то встречались.
— Знаю, любезный кузен, — улыбаясь, согласился незнакомец в белом.
Только теперь до Симона дошло, что он говорит на безукоризненном немецком.
— К сожалению, сейчас я лишен возможности подробно и в деталях разъяснить тебе наше родство, кое обозначил бы скорее как формальное, некоторым образом, — родство душ. Тем паче радует меня возможность причислить тебя к оному. — Девушки очаровательно рассмеялись. — С прелестными кузинами ты наверняка еще тоже не знаком. Тереза, Фиона, подите же сюда!
— Ведь я — д-р Симон Айбель из Вены, — слабо протестовал Симон.
— Ну разве он не милашка? — вопросил спутниц обладатель белого кафтана.
Редко приходилось Симону видеть столь очаровательных женщин, даже издали или в маминых модных журналах. Поэтому он охотно принял участие в диковинном представлении и благовоспитанно приложился к ручкам.