Симон покачал головой и щелканьем языка попытался выразить сочувствие.
— Труды всей моей жизни пожраны выдрами!
Барон выпрямился и в отчаянии вцепился в ручку прислоненной к скамье метлы. Симон не знал, что и сказать. Невыразимая боль, причиненная его хозяину в некотором смысле новой и, вероятно, окончательной потерей, делала все слова мелкими и ненужными.
— Есть ли новости о поющей рыбе? — спросил он наконец.
— Чушь какая-то, — раздраженно проворчал барон. — Бургомистр прислал курьера с извещением, что я наклеил на прошение меньше марок, чем положено. Табачная лавка, где продаются марки, уже закрыта. Завтра с утра займитесь этими дурацкими бумажками, зайдите в ратушу и сделайте все остальное. Марки номиналом в три песеты: Его Величество на голубом фоне.
Грустно улыбаясь, барон кивнул Симону и раздавил жучка, ползшего вверх по ручке метлы: ни в чем не повинное испанское насекомое заплатило жизнью за бесчинства австрийских выдролюбов. Симон понял, что дел для него пока нет. И поспешил убраться в свою комнату.
Из окна своего кабинета, мрачной, завешенной темно-красными и зелеными драпировками комнаты, посреди которой в наполненном морским песком медном котле покоился граненый хрустальный шар, Саломе Сампротти с непроницаемым видом наблюдала за бароном, обхватившим руками голову и вновь усевшимся на скамейку. По истечении долгих медлительных минут он поднялся и усталыми шагами направился к маленькой дверце, скрывавшей ведущую в его апартаменты винтовую лестницу. Госпожа Сампротти удовлетворенно фыркнула и задернула штору.
В башенке все окна были настежь. На севере враждебно возвышалась синяя зубчатая стена гор, в четвертый день творения отделившая по прихоти Создателя Иберию от Европы. Где-то там, среди теснин и ущелий, чернел в фиолетовых скалах вход в пещеры Терпуэло. Нам понадобятся карбидные фонари, подумал барон. Заменит ли поющая рыба Кройц-Квергейму holofax armatus, украшение коллекции, уникальный экземпляр, чье заспиртованное тело скорее всего уже растерзано и пожрано во время одной из разнузданных оргий выдр? Сможет ли она перевесить все те сокровища, те разоренные коллекции, что собраны наукой, прилежанием и деньгами в озерах, реках и морях за этими и многими другими горами?
Должно быть, продолжал размышлять барон, мне судьбой было назначено отринуть все то грубо-материальное, что составляет коллекции музеев, и в уединении тихих пыльных библиотек и архивов научных обществ обрести непреходящую славу ихтиологического Линнея {104}, Бюффона {105}и Брема.
Поющая рыба! Если только она существует на самом деле (а в этом барон был уже почти уверен), то все потери и убытки были для тайного князя моря, наместника Нептуна, недорогой платой близоруким недоброжелательным современникам. Гибель коллекций Кройц-Квергейма бьет по этой черни, она — одна из составляющих ее гибели, предвестие Страшного Суда, на который будут призваны все мерзкие выдры.
Конечно, неудавшаяся авантюра — удар для Маккилли. В одной из витрин дядюшки Карла Антона, собиравшего не только картины, но и медали, на темно-красном бархате покоилась серебряная медаль, отчеканенная в память о гибели Великой Армады {106}. Yehova flavit et dissipati sunt. [20]О, сколь предосудительное успокоение — приписать СОЗДАТЕЛЮ непредсказуемость игры стихий. На другой медали стояло Г о с п о д ь п о к а р а е т А н г л и ю, а на ее аверсе {107}германский император Вильгельм {108}целился острыми кончиками усов в австрийского императора Иосифа {109}, левая бакенбарда которого вяло свисала ниже голого подбородка. Безобразие! Разве можно осуждать выдр за то, что они любят рыбу? Такие уж у них вкусы! Тут рыба, там выдры, а Создатель веселится втихомолку. Удар для Маккилли, но добро, за которое идет борьба, весьма относительно. Деньги и власть для Маккилли, рыбы для Элиаса Кройц-Квергейма: неправый союз. Господь рассудил в пользу выдр.
— Ах, все вздор! — в гневе воскликнул барон и топнул ногой. Башенку наполнило эхо. Он так хватил оконной рамой, что только стекла задребезжали, поднял люк и позвонил. Пепи уже стоял на нижней ступеньке.
— Доктора сюда, — спокойно распорядился барон.
Симон сидел у себя и при красном свете заходящего солнца листал поэтический сборник Козегартена.
Он глядел на холмы, тихие рощи и бархатные луга, на которых благоухало сушившееся сено последнего укоса. Над трубами Пантикозы вился дым, и в неверном свете заката казалось, что дома разводят пары перед длинным плаваньем через ночь. Однако там всего лишь стряпали ужин.