Барон плавал у дна белого эмалированного таза. О человеке напоминали лишь выразительные глаза да щеточка усов на рыбьей морде. Серебристая чешуя сплошь покрывала веретенообразное тело, полностью сформировались грудные, боковые, анальные, спинные и брюшные плавники.
Завидев секретаря, барон всплыл и высунул голову из воды. С дрожащими губами Симон наклонился к нему.
— Ш-шимон, — пробулькал барон и плеснул хвостом.
Симон молча кивнул. Большая слеза капнула в таз рядом с бароном.
— Ш-швежей воды!
Симон подлил барону свежей воды из кувшина. И тот ожил. Неуклюже попытался схватить муху, охорашивавшуюся на краешке таза. Но потом его тело судорожно изогнулось, он перевернулся животом вверх и медленно поплыл, показывая перепуганным зрителям белесое брюшко, по направлению к мухе, продолжавшей с уютностью умываться.
— Мне кажется, он умер, — сказала Саломе Сампротти и перекрестилась.
— Почему вы не знаете этого наверняка? — взорвался Симон. — Почему вам как раз теперь кажется? Никогда вы ничего толком не знаете!
— Увы, да, — огорченно призналась она. — Иначе я наверняка была бы очень богатой и очень могущественной. Но на этот раз ваш упрек несправедлив. Я не отвечаю ни за душевное, ни за физическое здоровье рыб.
— Он умер, — повторил и барон фон Тульпенберг. — Он не шевелится. Так выглядят мертвые рыбы.
— Как это могло случиться?
— До сих пор мы всегда уменьшали только в соотношении четыре к одному, мы опасались, что микротор нарушит молекулярную структуру. Ведь изменения при воздействии нашего прибора очень значительны. Собственно говоря, мысль о том, что измененная материя может быть подвержена изменениям при психическом воздействии, пришла Томасу. Плавающий тут вот печальный результат есть прискорбное доказательство справедливости его гипотезы. Барон слишком много думал о рыбах, возможно, видел их во сне…
— Но почему он умер?
— Любое превращение требует очень большого напряжения. Вероятно, все его силы исчерпало усилие преодолеть дистанцию между человеком и рыбой. Кто скажет остальным?
— В этом нет нужды: вот они!
Теано, Гиацинт ле Корфек и Томас О'Найн узнали в столовой от мсье Дуна, что остальное общество как раз направилось в комнату г-жи Сампротти. Завидев Симона, Теано облегченно улыбнулась и страстно раскрыла ему объятия, но замерла, заметив между возлюбленным и теткой барона в тазу.
— Что это?
— Это не зрелище для девушек, дорогая, — поспешно произнес барон фон Тульпенберг, вставая между ней и тазом.
— Это барон: превратившийся в рыбу, голый и мертвый, — спокойно объяснила г-жа Сампротти.
— Не угодно ли тоже преобразиться? — ядовито осведомился Симон у троих ученых. — Вы могли бы превратиться в философский камень!
— Я уже думал об этом, — с сомнением отвечал Гиацинт ле Корфек.
— Должны быть и другие пути, — возразил Томас О'Найн. — В нашем случае об уменьшении и речи быть не может.
Вопреки глубочайшему горю перед лицом смерти вскоре все-таки задумываешься, как наидостойнейшим образом избавиться от тела. Чем дороже нам покойный, тем меньше хочется, чтобы дурной запах осквернил память о нем. Так или иначе, а консервация — благороднейший из видов погребения: при ней сохраняется форма и предотвращается естественный распад тела. Это достигается различными путями: в одном случае удаляют все подверженные разложению части, а оставшееся чем-нибудь набивается, как то происходит с мумиями и охотничьими трофеями. В другом случае прибегают к необычным, применяемым в чисто научных целях средствам, как то: карболка, спирт, различные смолы или обезвоживание.
Именно Саломе Сампротти пришла гениальная мысль о консервной банке.
— Он заслужил, чтобы мы завершили превращение, столь безжалостно прерванное смертью, во всяком случае, отнеслись к нему с уважением, — сказала она. — Он заслуживает золотой банки с драгоценными каменьями и жемчугами и эмалевым гербом на крышке, где будет покоиться в полном одиночестве.
Симон недоверчиво поглядел на нее, ему показалось, что г-жа Сампротти позволяет себе чересчур много. Но она была совершенно серьезна, и никто не рассмеялся и не возмутился. Да и в самом деле: как еще прикажете поступить с мертвой рыбой? О достойных похоронах по христианскому обряду и речи быть не могло, ведь вне всякого сомнения ни один священник не согласился бы отпевать сардину. Точно так же нельзя было выбросить его на помойку, отдать кошке — кошек в замке вообще не было — или скормить курам.
Поэтому Симон добавил:
— Расколотый герб. Он — последний в роде.
— И на банке — какое-нибудь подходящее к случаю изречение, — добавил Гиацинт ле Корфек.
— Aurum et oleum non perditi,[29] — предложил барон фон Тульпенберг.
— Банку мы за свой счет закажем у лучшего ювелира в Ургеле, — пообещал Томас О'Найн.
— А до тех пор? — спросила Теано.
— Мы поступим с ним, как с настоящей сардиной.
— В моем тазу ему ни в коем случае не место!
— Дун достанет его и переложит в банку, пока мы не узнаем, как поступают с сардинами. Наверное, прежде чем класть в масло, его следует засолить.
