— Постой, кузен, — рассмеялась она, с опозданием снисходительно кивнув Теано. — Как только извинишься за этот наскок, получишь кое-что.
— Покорнейше прошу простить меня, прелестнейшая из кузин, — пролепетал Симон, неуклюже кланяясь в толстом зимнем пальто. — Как я рад, что в последний день старого года попал прямо тебе в объятия!
— Всего самого лучшего в новом году, дорогой, — произнесла кузина. — Но я очень тороплюсь. — Она порылась в муфте, вытащила измятый конверт и сунула его Симону в руку. — До скорой встречи, Симон.
— Постой! — воскликнул он, загораживая ей дорогу. — Скажи, по крайней мере, где ты живешь?
— Нет-нет, дражайший кузен, не могу. Я редко бываю в Пантикозе. Как ты себя чувствуешь?
Не дожидаясь ответа, она подставила щеку для поцелуя, а не дождавшись его, легонько коснулась Симонова носа теплым розовым пальчиком и быстро свернула к Спуску Палача, ведшему вниз к кладбищу.
— Осторожнее! — крикнул вслед Симон. — Очень скользко! — Танцующие снежинки поглотили ее, как мягкая промокашка.
— Пойдем! — сказала Теано, дергая его за пальто.
— Нет, гляди! Она возвращается. — Симон показал на темную фигуру, поднимавшуюся по Спуску.
— Приветствую, дорогой доктор. Ну и зима! Приветствую, мадемуазель Теано, я едва узнал вас в этом пальто.
Щеки священника рдели, как два яблока.
— О, это вы, ваше преподобие, — поздоровался Симон. Он очень любил демонстрировать священнику свои успехи в испанском.
— Не встретили ли вы только что молодую даму?
— Нет. Но священнику простительно иногда не замечать молодых дам. Хотя я как раз думаю о другой молодой даме, о моем сопрано. Бедняжка простудилась и страшно хрипит, но кто же будет солировать завтра во время праздничной мессы… Вы поете, мадемуазель Теано?
— Боюсь, что вряд ли смогу помочь вам.
— Жаль. Одним дано, другим — нет. Придется, видимо, все же просить сеньору Румплер. Счастливого Нового года!
Священник направился по глубокому снегу вверх, к дому. Симон при свете фонаря разглядывал врученное кузиной письмо. Резким почерком на конверте было написано: «Г-ну д-ру Симону Айбелю». На «Ай» упала снежинка и растеклась бледной кляксой.
— Ну-ну, — произнес Симон, пряча письмо.
Теано сунула руку ему под локоть.
— Что пишут?
— Откуда я знаю? Я же еще не читал.
— Ворчун, — шепнула она и с внезапной нежностью, что с ней бывало редко, поцеловала его в мокрые от снега губы.
— Я обязательно покажу тебе, что там, — пообещал Симон.
— А почему она спросила, как ты себя чувствуешь? — снова спросила Теано.
— Что? Да чушь какая-то! — Симон рассердился. — Мне только интересно, откуда она знает.
— Что?
— Да что-то вроде мигрени. — Симон не был склонен продолжать. Он ни за что никому не рассказал бы об этом. Почти всегда это случалось по ночам: он вдруг ощущал необычайную легкость, и ему казалось, что еще немного — и он покинет собственное тело. В одной популярной медицинской книге он вычитал, что это — симптом начинающейся эпилепсии. Тогда он в полном отчаянии бросился к психиатру, тот же после поверхностного осмотра только снисходительно улыбнулся. Когда его вновь посетила странная легкость, но при этом ни пена у него на губах не клубилась, ни желания грызть ковер и кататься по полу не возникло, страхи прошли, но он всегда был начеку, чтобы никто ничего не проведал.
— Мигрень — это очень неприятно, — согласилась Теано. — Вот ведь противная особа!
В своей комнате в Дублонном доме Симон вскрыл конверт. Из него выпал белый листок, по виду — вырванный из блокнота. Симон поднял его и с удивлением прочел короткую фразу, написанную вычурным почерком: «La Hirondelle, Aix en Provence, 27ième juillet 1832 Minuit precis».[25]
