— Здорово! — улыбнулась Хлопушина и похвалила. — Сияешь, как медный таз у спекулянта! Ждете Евгения?
— Я — нет, — не моргнула глазом вруша, бросила в урну окурок и шагнула к двери.
— А вот и наш гений, — Элеонора подчеркнуто равнодушно щелкнула зажигалкой.
— Всем привет! — молодо взбежал по ступенькам Ордынцев. — А почему до сих пор трезвые?
— Так вас ждем, без капитана команде каюк, — просветил Фима. — Народ уже потихоньку борзеет.
— И громко кашляет, чтобы не слышать урчание пустых животов, — весело подхватила Ольга.
— Тогда идем спасать голодную команду! — рассмеялся «капитан», распахивая тяжелую дверь.
Если правда, что опьянение рождает сумасшествие, то за этим столом собрались одни безумцы. Потому как все они были пьяны: верой в успех, похвалой режиссера, предвкушением заслуженного отдыха и радостью стайера, рвущего грудью финишную ленту. Взаимные обиды, претензии, склоки остались позади, вырезались из памяти, как лишние кадры при монтаже, исчезли без намека на повтор. Все искренне любили каждого, хвалили друг друга взахлеб, скромно принимая ответную похвалу, и гордились своей работой — запойные алкоголики, хлебавшие отраву творчества.
— Станцуем? — схватила руку чужая рука.
Кристина обернулась. Пошатываясь на кривых ногах и скалясь, ее тянул к себе Николай Спицын, в народе просто Спица. Водитель съемочной группы был, пожалуй, единственным, кто выпадал из их команды. Лет тридцати пяти, приземистый, с вечной ухмылкой и недобрым прищуром. Пряталась в нем какая-то гниль, и люди интуитивно его сторонились. Шоферил он, правда, классно, мог сутками держаться за баранку, безотказно пахал за копейки и не грозил, как другие, что лучше уйдет в таксисты. Сейчас этот рыжий обрубок по-хозяйски тянул к себе Кристину.
— Спасибо, нет.
— Гнушаешься?
— Просто не хочу танцевать.
— Да? А кто ты такая, чтобы мне отказывать? С режиссерами, небось, кувыркаешься, а с шоферами и сбацать не желаешь? — Кристина опешила. Спица, как сорвался с цепи: таким агрессивным хамом он не был никогда. Одно дело — коситься угрюмо, другое — харкать злобой в лицо. — Ну, — дернул он снова за руку, — пошли!
— Куда? — спокойно спросил Ордынцев, выросший как из-под земли.
— Я пригласил ее на танец, — ухмыльнулся водила. — Нельзя?
— Можно, только…
— Слыхала? — перебил рыжий. — Слово хахаля — закон! — и больно дернул за кисть.
— Ты не дослушал, Николай, — побелел Евгений Александрович, — но дождался.
Дальнейшее произошло в секунды. Режиссер неожиданно развернулся и с силой заехал водителю в челюсть. Тот упал — и так нетвердо держался на ногах. Народ вокруг остолбенел и затих, даже музыка вдруг заглохла. В наступившей тишине отчетливо прозвучал невозмутимый голос.
— Он оскорбил мою невесту, а значит, и меня. Кто хочет, может нас поздравить. Сегодня мы с Кристиной подали заявление, — и уточнил для ясности, — в ЗАГС.
Хлопушина ахнула, Элеонора застыла с вилкой у рта, Фима одобрительно кашлянул. А ошалевшая невеста ни к селу, ни к городу вспомнила дачную соседку Самсониху. «Много желать — добра не видать», — любила повторять старушка. Не всегда седина сильна мудростью.
1988 год
— А если бы я отказала тебе?
— Так по пташке клетку мастерят, — довольно ухмыльнулся Евгений, — и плотник здесь не человек — судьба, спорить с ней бессмысленно и глупо.
— Ты фаталист?
Ордынцев запрокинул голову, наблюдая за птицей в ярком оперении.
— Старые люди говорят: на Бога положишься — не обложишься. По молодости меня это злило и вызывало презрение. Я всегда пытался сам схватить судьбу за узду, оседлать, подчинить своей воле. Чтобы править, а не плестись послушным хвостом. Твердил об упоении в бою, не умел прощать, никого не удерживал, верил только в себя и всегда предпочитал стоять на ногах, чем в ногах валяться, — он замолчал. Темные стекла скрывали глаза, загорелое лицо не выдавало эмоций, и было безмятежным, как летний деревенский вечер.
— А сейчас?
— Нельзя идти вперед без смирения, Крысенок, погибнуть можно, — Ордынцев снял очки, зачерпнул песок, зажал в ладони и, медленно ссыпая обратно, пристально наблюдал за желтым сухим ручейком. — Смотри, как точно и нежно ложится в лунку, будто к маме льнет. А все потому, что я угадал его желание: вернуться туда, где место песку отвела природа. Но если б вдруг случился ветер или, не дай Бог, ураган, развеял бы к чертовой матери повсюду эту жалкую горсть, засыпал людям глаза, забил ноздри. И то, что ублажает сейчас наши пятки, обернулось бы злостью, досадой и болью. Дурная сила, малыш, славы не приносит, к добру не ведет. Мы все — песок, птица, человек — живем по одному закону: выжить. Человеку выживать легче, он наделен разумом. А от разума до ума всего шаг. Когда научишься угадывать другого, мыслить и понимать, шагнешь легко. А там и до успеха рукой подать. Потому как человек, Крысенок, в отличие от песка стремится не только сохраниться, но и преуспеть.
— Чтобы выжить и добиться успеха, я должна угождать? — не верила своим ушам Кристина.
— Не угождать, но угадывать и понимать. Распознавать чужие слабости и силу.
— Зачем?
