— Домой пора, — вздохнула гостья, поднимаясь, — завтра рано вставать. У нас рабочий день с восьми, будь он проклят.
— Не обидишься, если не провожу? Мне еще текст писать.
Любаня понятливо кивнула: допишется.
Хозяйка закрыла за гостьей дверь, включила электрический чайник, бросила в кипяток пару ложек растворимого кофе. Работы много, сидеть придется до поздней ночи. Хорошо хоть Женя задерживается: никто не мешает. Она принялась вчитываться в статью о человеке, которого будет снимать. Человек важный, подготовиться к интервью нужно основательно, чтобы не пришлось краснеть. Но журналист кривил душой, шаблонные фразы прятали факты, юлили, врали и бесстыдно хвалили то, за что бы надо бить по морде. Кристина вздохнула и поплелась покурить. На балконе раздражение ушло. Сентябрь — желтеющие листья, дымок, арбузы, сладкие мясистые помидоры, хризантемы, плащи и ласковое грустное солнце. С девятого этажа видно набережную, вечерние огни, верхушку высотки. Ордынцевы жили в хорошем месте — престижном и уютном. И квартира была неплохая — просторная, светлая. И работа — у мужа, не у жены. Работа, получить которую казалось счастьем, обернулась кусочком сыра в мышеловке. Захлопнуться дверце мешала знаменитая фамилия, и только. Выпускница МГУ с опытом ассистента режиссера в «Экране» и представить не могла, в какое гнездышко сунулась. Видно, Ленка неспроста тогда отказалась. Вокруг суетились, снимали, выдавали материал в эфир не люди — хамелеоны, которые пресмыкались перед силой и постоянно меняли свои убеждения. Впрочем, трудно изменить то, чего нет. К редактору Ордынцевой относились неплохо, некоторые даже заискивали, набиваясь в друзья. Кристина никого к себе близко не подпускала, просто вкалывала на совесть и была ровна со всеми. Да и главный редактор жену друга не выделял. Емельянов знал свою стаю и понимал, что дразнить ее не стоит. Разве что позволил пару раз выйти в эфир. Одним словом, злые языки при имени Ордынцевой заскучали быстро: невозможно ведь постоянно перемывать одно замужество. Молодая женщина погасила окурок в пепельнице и вернулась к письменному столу.
…Съемка сорвалась. Большой человек срочно укатил туда, куда поманил пальцем больший. Съемочная группа поцеловала дверь кабинета, выслушав на дорожку барского помощника.
— Петр Владимирович уехал десять минут назад. Его срочно вызвали туда, — обтекаемый блондин с идеальным пробором многозначительно закатил глаза к потолку. «Чтоб ему там провалиться!» — разозлилась Кристина.
— Может быть, стоит его подождать?
— Не стоит, — просиял «пробор», — никто не знает, как долго он там пробудет.
— И ничего не просил передать? — не унималась настырная телевизионщица. — У нас же была договоренность о съемке.
— Петр Владимирович не просит, девушка. Он отдает приказы.
— Пойдем, Кристина, — не выдержал режиссер, — такое у нас случается часто, — и кивнул блондину. — Всего хорошего!
Они снова впихнулись в рафик.
— Слушай, Ордынцева, а может, ты двинешь домой? — вдруг предложил Сергей. — Я сам доложу, что съемка сорвалась. Смотри, уже семь, приедем к восьми. Что тебе ехать-то?
— И правда, Кристина, — вмешался ассистент Миша, — воспользуйся свободной минуткой, расслабься, — и ухмыльнулся, — это ж как подарок.
— Ну да, подарок! Я вчера до двух ночи сидела, чтобы подготовиться.
— Вот и поспи, — в один голос пожелали ребята.
— Ладно, — сдалась она, — завтра в десять буду как штык. Пока!
— Отдыхай, труженица! — весело полетело вдогонку.
Если честно, это даже и к лучшему. Женя должен быть дома, а в последнее время они редко видятся, не совпадают выходные: то у него аврал, то у нее завал. Она тормознула у телефонной будки: порадовать, что через полчаса заявится. Порылась в кошельке, монету не нашла. «Ну и чудненько, пусть будет приятный сюрприз!» — развеселилась Кристина и побежала к метро. В вагоне вспомнила, как однажды внезапно вернулся домой отец. Она, совсем мелкая, лет пяти осталась почему-то одна в квартире. Темнело. Встать и включить свет было страшно, и девочка, вцепившись в пластмассового Буратино, терпеливо ждала маму, которая обещала дочитать сегодня сказку про золотой ключик. Они остановились как раз там, где Буратино дрожал от страха на листе болотной кувшинки. Кристина хорошо помнила свое тогдашнее состояние. И как же она была счастлива, когда вдруг зажегся свет, а папин голос весело спросил: «Кто это сидит здесь один в темноте?» Это возвращение помнилось до сих пор именно своей внезапностью, которая принесла радость и спасла от одиночества. Муж, конечно, не ребенок, но что-то типа того. Такой же беззащитный, заброшенный и ждущий ласки. У выхода купила астры, в магазин забегать не стала: время жалко, да и нет там ничего все равно.
